«Ты разжирела, мне стыдно с тобой выходить»
Я улыбнулась.
Вот это самое странное — что я улыбнулась. Кивнула даже. Как будто он сказал что-то про погоду.
А он сказал это при Серёже и Кате. При тех самых Серёже и Кате, с которыми мы дружим семьями уже двенадцать лет.
Мы стояли в прихожей, я надевала пальто. Он смотрел на меня и вдруг, вот так, между делом:
— Ты в последнее время... разжирела. Мне честно стыдно с тобой выходить.
Катя замолчала на полуслове. Серёжа начал очень внимательно изучать свои ботинки.
А я улыбнулась и кивнула.
Потом весь вечер в ресторане я думала: почему я так отреагировала? Не заплакала, не ушла, не сказала ничего. Просто — улыбка, кивок. Как автомат.
Он пил вино, шутил, был в ударе. Катя периодически смотрела на меня с таким выражением — ну ты понимаешь, жалеющим. Я ненавижу это выражение больше, чем то, что он сказал.
Домой ехали молча. Он, кажется, думал, что всё нормально.
— Ты обиделась? — спросил у светофора.
— Нет.
— Ну и правильно. Я же правду сказал, не со зла.
Я снова кивнула.
Ночью не спала. Лежала и пыталась найти в себе боль — ну вот где она, обида, злость? Ковырялась внутри, как ищут занозу.
И не нашла.
Это меня испугало больше всего.
Я вспомнила, как три года назад он сказал, что я «слишком громко смеюсь». Я тогда расстроилась на неделю, плакала в душе. Потом — что я «неинтересно одеваюсь». Я поменяла половину гардероба. Потом — что я «зря трачу деньги на курсы» (я учила испанский). Курсы бросила.
И каждый раз я либо плакала, либо менялась.
А сейчас — ничего. Кивок. Улыбка.
Я попыталась понять: это я стала сильнее? Или я просто... закончилась?
Утром он варил кофе, насвистывал что-то.
— Слушай, — сказал, не оборачиваясь, — может, в спортзал запишешься? Я узнал, тут рядом открылся хороший.
— Может.
— Серёжа вот тоже говорит, что Катя ходит, отлично выглядеть стала.
Я смотрела на его спину и думала странную вещь. Я думала: а когда он последний раз спросил, как я себя чувствую? Не как выгляжу — как чувствую.
Не вспомнила.
— Запишешься?
— Посмотрю.
Он обернулся, улыбнулся. Доволен. Разговор закрыт.
Я позвонила Кате днём. Она сразу:
— Лен, ну он конечно... это было некрасиво вчера.
— Да нет, всё нормально.
— Лен.
— Что?
— Ты улыбнулась так... я не знаю. Это было страшнее, чем если бы ты заплакала.
Я помолчала.
— Кать, а ты помнишь меня лет десять назад?
— Конечно.
— Я другая была?
Она не ответила сразу. Это само по себе уже ответ.
— Ты была... громче, — сказала она осторожно. — Ты спорила. Ты могла встать и уйти из-за стола, если что-то не нравилось.
Я сижу с этим уже несколько дней.
Не с тем, что он сказал.
А с тем, что я улыбнулась.
Потому что злость — это ещё что-то живое. А улыбка на автомате — это уже другое. Это когда человек так привык, что тело само знает: не реагируй, не трать силы, кивни и поехали дальше.
Я не знаю, что с этим делать. Правда, не знаю.
Может, ничего. Может — всё.
Пока не решила.