Портрет №1: Штучка

Начало цикла.

Бывают миры, которые существуют только пока в них верят.
Миры из пара, стали и титановых балок, парящие в безвоздушном небе между вкладками браузера. Я провела в одном из таких миров пять лет. Я не была там героиней. Я была картографом человеческих душ.

Здесь не было лиц — только аватары. Не было голосов — только текст в чате. Но за никнеймами стояли настоящие люди — со своей болью, гордостью, предательством и верностью. Здесь бунтовали против несправедливости, строили крепости из правил, искали спасения от одиночества и вели войны за крупицу внимания.

Эта книга — не про игру. Это портреты людей, которых я никогда не видела в лицо. Но которых, как мне кажется, я узнала лучше, чем некоторых соседей по лестничной клетке. Потому что в мире, где тебя не видят, иногда проще показать то, что скрыто.

Здесь не будет объяснений. Только попытка увидеть и понять. Иногда — слишком близко.

—

Иногда кажется, что я провела в этих небесах не пять лет, а целую жизнь психотерапевта на летающем диване. Каждый корабль — чья-то история. Каждая стычка в чате — чья-то боль или принцип. И среди всех этих голосов был один, который учил меня не летать, а — стоять на своем.

В рифе, на третьем улье, меня до сих пор тянет ставить хлад и маяк. Не из тактической необходимости — просто рука помнит. «Ставь техи и маяки, они на них агрятся», — писал он когда-то, терпеливо, как учат детей складывать паззл. Штучка. Сергей из Тамбова.

Он был моим первым настоящим гидом в этом небе. Не стратег большой политики, а практик — с его простыми, выверенными маршрутами фарма: «с утра обычно раза три с 3 ур вниз плыву». Его наука была честной. Без хитростей. Наука выживания, а не завоевания.

Но была и другая наука — та, которой он учил невольно. Наука того, что за никнеймом может скрываться характер, готовый взорваться от несправедливости.

Однажды ко мне прилетела Венера, глава союзного клана: «Ваши бойцы из личной амбиции собираются нападать на нашу плату. А это — вар клану». Бойцы были — Топтуня и Штучка. Один и тот же человек. Он регался на плату, потому что не мог стерпеть их «Мученика». Для него это был вопрос чести, а не политики. Я пыталась говорить языком дипломатии, но внутри — понимала. Упрямство не ведет переговоров. Оно ставит ультиматумы.

Именно тогда игра для нас обоих треснула. Из щели показалась не игровая аватарка, а упрямая, бунтарская суть человека, который и в жизни не сгибается. Его «меня взорвало» в чате было эхом другого взрыва — того, что копилось на пороховом заводе в Тамбове, где «люди горят как свечки», а честный труд оценивают в восемнадцать тысяч. Его слова были не жалобой. Это был выдох ярости непокорного.

Он однажды, с этой же прямолинейной, солдатской доверчивостью, бросил в чат: «ладно потом скажу пароли тебе... ну вдруг... помру». Это была не просьба о жалости. Это был акт передачи ответственности, как передают товарищу оружие или секретную карту. Упрямый бунтарь, доверяющий только тому, кого считает своим.

С тех пор наши роли поменялись. Я перестала быть только его ученицей в рифе. Я стала тем, кому он мог написать в минуту, когда бунтарский дух на время выдыхался: «настроения ноль». И я понимала, что никакие гайды по боссам здесь не помогут. Оставалось только то, что остается уставшим, но несломленным бойцам на передовой — виртуальной или жизненной: «Чай с печеньками. Жену поцеловать». Простые, твердые якоря в реальном мире.

Он редко заходит теперь. Но когда вижу его ник в оффлайне, я вспоминаю не техи и маяки. Я вспоминаю, что где-то в Тамбове живет упрямый Сергей, и надеюсь, что его бунтарский дух сегодня находит себе хорошее, мирное применение. И что у него — хоть немного — есть настроения.

А в рифе, на третьем улье, я всё еще ставлю хлад и маяк. На память.