Я был в четвёртой машине. Или в пятой. Сейчас уже не помню. Помню только, как мы ползли по этой узкой улице, дома нависали над нами, как стены ущелья. Серое небо, тяжёлое, пульсирующее, давило на голову. Командир сказал по рации, что город пуст. Пуст, как могила.
Мне следовало бы знать, что могилы никогда не бывают пусты.
Мы шли колонной. Бронетранспортёры, наша пехота вдоль стен. Я нёс пулемёт — старый MG, но надёжный, как мой дед говорил. Дед воевал в России, под Сталинградом. Он рассказывал, как они шли по улицам, а дома вокруг были пустые, и казалось, что за каждым окном кто-то смотрит. Я тогда не понимал, что он имел в виду. Теперь понимаю.
Первый взрыв я не услышал. Я почувствовал его. Земля ушла из-под ног, и меня бросило на мостовую. В ушах зазвенело, и в этом звоне я услышал крики. Много криков. Сначала я подумал, что это я кричу, но нет — рот был закрыт, зубы сжаты, только во рту вкус крови.
Я поднял голову. Передняя машина горела. Из люка вываливался человек, весь в огне, и катался по земле, но огонь не гас. Водитель, наверное. Или командир. Я не знаю. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он перестал кататься, потом перестал кричать. Просто лежал и дымился.
А потом начался ад.
Огонь посыпался со всех сторон. С крыш, из окон, из подвалов. Пулемёты били сверху, и я слышал, как пули шлепают по броне, по асфальту, по телам. Рядом со мной упал парень из моей роты, которого звали Ханс. Он был из Баварии, у него была девушка и смешная привычка чесать затылок, когда нервничал. Пуля попала ему в голову, и он упал лицом вниз, даже не вскрикнув.
Я лежал на боку, прижимаясь к земле, и пытался понять, откуда стреляют. Слева, из окна первого этажа, бил пулемёт. Я видел вспышки. Я попытался поднять свой MG, но правая рука не слушалась. Я посмотрел на неё — она была мокрая и красная. Кровь текла по рукаву, капала на асфальт. Я даже не почувствовал, когда меня ранило.
Кто-то кричал: «Врассыпную! К берегу!» Но укрытий не было. Только дома, из которых стреляли, и асфальт, который не защищал ни от чего.
Над нами взорвался бронетранспортёр. Я не знаю, чем его подбили, но взрыв был такой силы, что меня отбросило к стене. Ударился головой, и всё поплыло. Я видел, как люди бегут, падают, пытаются стрелять вверх, но там никого нет. Только серое небо и вспышки из окон.
Я пополз. Не знаю, куда. Просто подальше от этой улицы, где всё горело и умирало. Ползти было трудно — рука не работала, нога тоже болела, но я полз. Вокруг кто-то стонал, кто-то молился. Я не помню слов. Помню только, что хотел пить. Очень хотел пить.
Потом я провалился.
Очнулся я в темноте. Не в полной, а в какой-то серой, скудной темноте, которая сочилась отовсюду. Я лежал на чём-то твёрдом, пахло сыростью и кровью. Своей кровью, чужой — я не разбирал.
Надо мной склонилось лицо. Не наше, не в форме. Человек в потрёпанной одежде, с бородой, глаза внимательные и спокойные. Он сказал что-то по-английски, потом по-немецки, с сильным акцентом:
— Ты жив. Лежи. Мы вытащили тебя.
— Кто вы? — спросил я, и голос мой был чужим, хриплым, как у старика.
— Тот, кто не хотел, чтобы ты умер здесь, — ответил он. — Твои ушли. Корабли ушли. Они не стали забирать своих. Тех, кто остался, мы подобрали. Ты один из немногих.
Я попытался подняться, но он положил руку мне на плечо, и я не смог двинуться.
— Не надо. Ты потерял много крови. Мы перевязали тебя, чем могли. Ты будешь жить.
— Что это было? — спросил я. — Кто это сделал?
Он посмотрел на меня долго, потом сказал:
— Вы пришли сюда, думая, что здесь никого нет. Ошиблись. Здесь есть хозяин. Он не любит гостей.
— Они ушли? — переспросил я, не веря. — Наши? Оставили нас?
— Ушли, — ответил он без злорадства. — Корабли развернулись, когда увидели, что первая волна уничтожена. С ними ушли те, кто успел добежать до катеров. Остальных они бросили. Мы собрали раненых. Ваших и своих.
Я закрыл глаза. В голове крутились обрывки: горящий бронетранспортёр, Ханс, упавший лицом вниз, взрывы, крики. И ещё — лицо деда. Он рассказывал мне про Сталинград, когда я был маленьким. Как они шли по пустым улицам, а из каждого окна летела смерть. Как его лучший друг упал рядом с ним, и он полз по снегу, а вокруг всё горело.
— Мы были в Сталинграде, — сказал я, сам не зная зачем. — Мой дед. Он рассказывал. Он говорил, что это был ад.
— Знаю, — тихо ответил человек. — Мой дед тоже там был. С другой стороны.
Я открыл глаза. Он смотрел на меня без злобы, без ненависти. Просто смотрел, как на человека, который тоже прошёл через ад.
— Мы могли убить тебя, — сказал он. — Но мы не убиваем пленных. Ты не враг. Ты солдат, который выполнял приказ. Как и мы.
Он встал, поправил повязку на моей руке.
— Отдыхай. Когда сможешь идти, мы передадим тебя вашим. Через парламентёров. Они ещё стоят на линии, ждут ответа. Может, хоть так вывезут своих.
Я хотел спросить, что он имеет в виду, но слова застряли в горле. Он ушёл, и я снова провалился в темноту.
В госпиталь меня привезли через три дня, а на континент. Наш, военный, в каком-то портовом городе во Франции. Врачи говорили, что мне повезло: пуля прошла навылет, не задев кость. Только мышцы, только кровь. Заживёт.
Когда я пришёл в себя, я спросил медсестру, сколько нас выжило.
Она отвернулась. Потом сказала:
— Ваша рота? Из двухсот человек — девятнадцать. Пятерых забрали в плен. Их вернули через два дня. Остальных... остальных не вернули.
Я закрыл глаза. Девятнадцать из двухсот. Я вспомнил лица парней, с которыми мы шли в том городе. Шмидт, который всегда шутил про кашу в столовой. Ларс, который показывал фотографию своей дочери каждому, кто хотел смотреть. Ханс, упавший лицом вниз. Их больше нет. Осталось девятнадцать.
— А кто это сделал? — спросил я.
— Мы не знаем, — ответила она. — Наши говорят, что какая-то банда. Вроде местные. Никто не знает. Город... они не дали нам войти. Вторая волна даже не пыталась. Корабли развернулись, когда увидели, что первая уничтожена. Теперь мы ждём, что будет дальше.
Я смотрел в потолок. Серый свет пробивался сквозь щели в окнах, тот самый свет, который был над нами в том городе. Тот же самый. Он не изменился.
Через неделю я смог ходить. Я вышел из госпиталя и сел на камни у моря. Море было серым, небо серым, и только вдали, где-то за горизонтом, угадывалась та самая стена — Покров, как его называли. Там, внутри, был тот город. И люди, которые нас встретили.
Я вспомнил лицо человека, который перевязал мне руку. Он мог убить меня. У него был нож, у него были люди. Но он сказал: «Мы не убиваем пленных».
Мой дед рассказывал, что под Сталинградом его взяли в плен. Русские. Их было много, они шли по снегу, а русские солдаты смотрели на них. Кто-то кричал, кто-то плевал, но один — старый сержант с седыми усами — подошёл к деду, дал ему совет: «Сожалей. Война для тебя кончилась. Ты домой когда нибудь, может и пойдёшь».
Дед никогда не забывал его лица. И я теперь не забуду лица того, кто дал мне воды и перевязал рану.
Я не знаю, кто устроил эту засаду. Я не знаю, почему мы пошли в этот город, думая, что он пуст. Я не знаю, сколько ещё наших погибнет, прежде чем кто-то поймёт, что война не заканчивается, когда падают бомбы. Она заканчивается, когда люди перестают стрелять.
А пока они стреляют. И будут стрелять. И кто-то будет падать лицом вниз, как Ханс. И кто-то будет ползти по асфальту, оставляя за собой кровавый след. И кто-то будет вспоминать лица тех, кто его спас.
Я жив. И, наверное, это всё, что я могу сказать.