— Ты совсем из ума выжила, Маша? Какие три звезды? Я тебе русским языком сказала: берем пять звезд на первой линии, деньги у нас есть! — этот жесткий, властный баритон раздавался из приоткрытой двери квартиры на пятом этаже.
Я замерла на лестничной клетке с тяжелым пакетом продуктов в руках. Говорила наша Зоя Павловна. Та самая бедная, несчастная старушка, которую искренне жалел весь наш пятиэтажный дом.
Пальто у нее всегда было цвета залежалой пыли. Вытертый воротник, съеденные молью манжеты и пуговицы, висящие на одной нитке. Когда она спускалась по лестнице, опираясь на узловатую палочку, казалось, что от малейшего сквозняка наша соседка просто упадет. Жалко ее было до слез. Соседи взяли над ней негласное шефство. У Зои Павловны никого не было. По крайней мере, так она рассказывала, горестно смахивая слезу уголком застиранного платочка.
Я сама каждую пятницу покупала ей свежий батон, фермерский творог, немного хорошей докторской колбасы. Ради этих продуктов я отказалась от покупки новых осенних сапог, отдав старые в ремонт уже в третий раз. Наша главная активистка, Валентина с третьего этажа, взяла на себя коммуналку бабушки. Соседка жаловалась, что экономит свет и сидит в темноте. Валя оплачивала квитанции и давала сверху наличные. Мужик со второго этажа, Леонид, бесплатно чинил ей краны и вешал новые полки. А Оксана, молодая мама из тридцать второй квартиры, регулярно носила ей контейнеры с горячим домашним обедом.
В тот день дверь в квартиру Зои Павловны не захлопнулась до конца — старая защелка иногда барахлила. Я принесла ей свежую сметану с рынка, хотела постучать, но услышала этот телефонный разговор. В голосе старушки не было ни капли привычной немощи.
— Этажом ниже дура еще не раскрутилась полностью — жадная немного, только продукты таскает, — чеканила соседка, явно расхаживая по комнате. — А вот Валентина уже холодильник обещала купить. Я старый продам на запчасти, а новый на дачу отвезем. Главное — смотреть жалостливее и пальто похуже надевать. Они тут все сердобольные. Оксанка сегодня опять суп приволокла. Я его в унитаз вылила, пересолен страшно, но спасибо сказала, чуть не расплакалась.
Раздался короткий, сухой смешок.
— Все, Машка, оформляй путевки. Я завтра с Леньки еще на новые трубы стрясу. Давай, на связи.
В прихожей послышались уверенные шаги. Я отшатнулась от двери, на цыпочках спустилась на пролет ниже и прижалась спиной к холодной стене. Обида жгла так сильно, что на глаза навернулись слезы, но они тут же высохли, уступив место ледяной, расчетливой злости. Суп в унитаз. Мои продукты. Валин холодильник.
Я спустилась на третий этаж и решительно нажала кнопку звонка. Валя открыла быстро. Я молча прошла в квартиру, поставила пакет на тумбочку и пересказала каждое услышанное слово. Лицо соседки вытянулось от удивления, а затем черты резко заострились.
— Я ей сейчас этот холодильник покажу, она у меня на нем до самого моря поедет! — возмутилась Валя и решительно шагнула к выходу.
— Не надо скандалов. Она выкрутится. Скажет, что ты сумасшедшая, что мне послышалось, — я перехватила ее за руку. — Сделаем иначе.
Вечером мы собрались узким кругом. Я, Валентина, Леонид и Оксана. Леонид долго отказывался верить в происходящее, пока Оксана не вспомнила, что на прошлой неделе видела в уличном мусорном баке точно такой же контейнер, в котором носила соседке еду. Решение созрело само собой.
На следующее утро Зоя Павловна, по обыкновению, спустилась к почтовым ящикам. Сгорбленная, опираясь на палочку. Мы вчетвером уже стояли внизу, якобы обсуждая общедомовые дела.
— Ох, здравствуйте, соседушки, — жалобно протянула она, подходя ближе. Руки у нее привычно заходили ходуном. — Оксаночка, обед твой вчера ела. Как вкусно. А у меня труба подтекает на кухне…
Мы смотрели на нее абсолютно спокойно, не выражая ни капли сочувствия. Зоя Павловна осеклась.
— Вы скажите Маше, чтобы путевки на первую линию не брала, — нарушила разговор Валентина ровным тоном. — Там очень влажно по вечерам. Лучше в сухом климате отдыхать.
Старушка замерла. Руки моментально перестали трястись.
— Какой Маше? — тон ее изменился, стал жестче и увереннее.
— С которой вы вчера Турцию обсуждали, — вступил Леонид, скрестив руки на груди. — И трубы я вам чинить не буду. Вызывайте платную службу.
— А суп я больше пересаливать не стану, — добавила Оксана. — Моему мужу нравится, а унитаз у вас и так старый, засорится еще.
Прямо на наших глазах сгорбленная старушка распрямила спину. Плечи развернулись, палочка перестала быть опорой и просто повисла в руке. Лицо полностью лишилось жалобного выражения, обнажив холодный, колючий взгляд человека, которого поймали за руку. Она обвела нас долгим, презрительным взглядом.
— Жлобы, — четко, своим настоящим баритоном произнесла Зоя Павловна. — Копейки зажали.
Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Шаг ее был твердым, быстрым. Мы стояли внизу, чувствуя странную смесь облегчения и брезгливости.
После этого случая бесплатный магазин и служба спасения на пятом этаже закрылись навсегда. Соседка с нами перестала здороваться. Пыльное пальто бесследно исчезло. Теперь она носила добротную стеганую куртку, а продукты ей регулярно привозила доставка из дорогого супермаркета.
Жизнь в доме потекла своим чередом. Мы думали, что проучили наглую манипуляторшу и история закончилась. Но вскоре во дворе появилась большая грузовая машина.
Зоя Павловна переезжала. Как выяснил вездесущий Леонид — в просторную новостройку ближе к центру города. Я как раз возвращалась с работы в новых осенних сапогах, когда из подъезда вынесли последнюю коробку. У открытой дверцы дорогой иномарки стояла наша бывшая соседка, а рядом с ней — грузная женщина с идеальной укладкой.
— Ну что, Маха, удачно мы тут гастроли отыграли, пора расширяться, — усмехнулась Зоя Павловна, садясь в салон.
Женщина повернулась на голос, и я буквально остолбенела. В этой холеной даме я сразу узнала Марью Васильевну из дома напротив — ту самую несчастную одинокую пенсионерку, ради которой весь соседний двор прошлой зимой собирал огромные деньги на несуществующую дорогостоящую операцию.