Метафизика процесса, как иллюстрация к дезинтеграционной трансформации США.
За фигурой Дональда Трампа, за его очевидной «сорванной башней», за его манией величия и ощущением богоизбранности скрывается нечто большее, чем просто очередной американский политик. Он — не случайность, не ошибка выборов, не временное помутнение электората. Он — идеальный носитель для того, что давно уже живет своей жизнью в теле американской системы. Он — один из проводников страстей, мощный, значимый, которые ведут себя как единый живой организм, распределяющийся по разным носителям, в разных пропорциях, но действующий согласованно, потому что у него единое сознание — не рефлексивное, не интелогичное, а инстинктивное сознание выживания и экспансии.
Трамп стал идеальным носителем именно потому, что у него нет внутреннего тормоза. У него сорвана башня, но эта сорванность не мешает, а помогает. Страстям не нужен рефлексирующий носитель, который будет их осмыслять, сомневаться, ограничивать. Им нужен тот, кто будет действовать без зазора, в ком «я хочу» немедленно превращается в «я делаю», а любое сопротивление воспринимается как личное оскорбление и повод для усиления напора. В этом смысле Трамп — абсолютно прозрачный носитель: в нем нет слоя, который мог бы сказать «стоп». Его башня сорвана не вниз, а в сторону величия, и это величие — не прикрытие, а сама суть.
И при этом он демонстрирует интуитивное понимание процесса распада и его причин. Он не мог бы сформулировать это аналитически — у него нет для этого языка, да и не нужно. Но он чувствует, где слабые места. Он начал с того, что бросил вызов тому, что стало символом распада языка и нормы — ЛГБТ-повестке. Не потому, что он глубоко моралист, а потому, что его страсть — грубая, мужская, доминантная — органически отторгает то, что она воспринимает как ослабление, как размывание границ, как угрозу своей правоте. Он начал открыто, без стеснения, обозначать интересы — не США как абстракции, а тех, кто за ним, тех, чьи страсти он выражает. Энергоносители, логистика, контроль — это не политическая программа в классическом смысле. Это список того, что нужно схватить, чтобы страсти могли продолжать жрать. Он воюет с глубинным государством, с истеблишментом, с тем самым неолиберальным дискурсом, который разрушил язык. Он чувствует: что-то пошло не так, систему надо затянуть потуже, границы — обозначить, врагов — назвать. В этом он прав.
Но средства, которые он использует, — это те же страсти. Он не восстанавливает вертикаль духа. Он предлагает заменить одни страсти другими. Вместо страсти сребролюбия и гедонизма глобалистских элит — поставить страсть гордыни и гнева национализма. Вместо размывания границ — грубое их утверждение. Вместо языка, который уже ничего не значит, — язык, который означает прямо противоположное, но говорит это громко и уверенно. Он не лечит систему, он переводит ее в другую фазу — более жесткую, более открытую, более циничную, но не менее смертельную.
И здесь проявляется главное. Страсти — единый организм. Глобалистская страсть, которая говорила «нет границ, все равны, давайте потреблять», и трамповская страсть, которая говорит «Америка прежде всего, остальные пусть убираются», — это не противоположности. Это две головы одной гидры, две стадии одного процесса. Первая размывала удерживающие структуры во имя «свободы». Вторая пытается на их месте поставить новые — но из того же материала, из страстей. Они могут враждовать между собой за ресурсы, могут бороться за носителей, но они части одного и того же. Их конфликт — не конфликт добра со злом, а конфликт внутри одного организма, который ищет, какая форма лучше позволит ему выжить и продолжить расширяться.
У Трампа действительно сорванная башня. И это не случайность. Это условие его годности. Бог его в ухо поцеловал — или, если говорить без иронии, его собственная гордыня, его ощущение избранности, его мания величия сделали его идеальным проводником для той части страстей, которая сейчас берет верх. Он не просто хочет сделать США снова великими. Он хочет, чтобы его воля стала волей системы. Это и есть страсть гордыни в чистом виде: «я знаю, как надо, и никто меня не остановит». И здесь работает механизм, давно описанный: там поджал, здесь попёрло. Страсти находят выход. Если их закрывают в одной сфере, они прорываются в другой. Если их сдерживают институты, они разрушают институты. Если их сдерживает язык, они разрушают язык. Если их сдерживает мораль, они переопределяют мораль.
Это живой организм, у которого нет цели, кроме самовоспроизводства и расширения. У него нет плана, но есть инстинкт. И этот инстинкт толкает его к тому, чтобы занять все пространство. Он не рассуждает, он реагирует. Он чувствует угрозу — и сжимается, чтобы потом разжаться с большей силой. Он чувствует слабость — и проникает туда, где сопротивление минимально. Он чувствует, что если распад зайдет слишком далеко, то не останется ничего, что можно жрать, — и он пытается затянуть пояса, установить контроль, восстановить иерархию. Но не ту иерархию, где дух над страстями, а ту, где одни страсти подчиняются другим, чтобы выжить.
Сознание у них единое. Не в том смысле, что они собираются на тайные совещания и договариваются. А в том, что страсти разных носителей резонируют, усиливают друг друга, подчиняются одной логике — логике расширения без ограничений. Трамп и его противники из глубинного государства — они враги? Да. Но они враги, которые принадлежат одному миру. Миру, где нет больше ничего, кроме страстей. Глобалист говорит: «откроем границы, пусть текут деньги и люди». Трамп говорит: «закроем границы, пусть текут деньги к нам». Но оба говорят на одном языке — языке потребления, силы, интереса. Ни один не говорит на языке духа, совести, жертвенности, служения тому, что выше.
И вот что важно. То, что у Трампа есть интуитивное понимание процесса распада, — это не начало исцеления. Это инстинкт самосохранения организма страстей. Он чувствует, что система гниет. Но он предлагает заменить гниль на твердую, грубую силу. Это не лечение. Это перевод болезни из одной формы в другую. Он воюет с последствиями одичания, но орудиями того же одичания. Он хочет вернуть контроль, но контроль, основанный на страхе и силе. Он хочет восстановить норму, но норму, продиктованную его собственной волей.
Пока организм страстей жив, он будет искать новых носителей, новые формы, новые способы расширения. Трамп — одна из форм. Но если не он, то будет другой. Потому что носитель не важен. Важен сам принцип: страсти, которые не обузданы ничем выше, продолжают работать как единый организм, перемалывая все — язык, институты, мораль, саму возможность человеческого устроения — в топливо для своего расширения.
И вопрос не в том, победит ли Трамп или его противники. Вопрос в том, останется ли хоть кто-то, кто помнит, что есть иное устроение, кто видит, что страсти могут быть обузданы только тем, что выше их, и кто готов строить это иное там, где это еще возможно, пока эта машина перемалывает саму себя. Потому что борьба двух голов одной гидры — это не выход. Это всего лишь смена режима работы одной и той же машины. А выход — только за пределами этой машины. Там, где страсти перестают быть главным двигателем. Там, где над «я хочу» встает «я должен» не как внешнее принуждение, а как внутренняя вертикаль. Там, где человек вспоминает, что он — не только тело и страсти, но и дух, призванный управлять ими.
Трамп этого не предлагает. Он не может этого предложить, потому что сам — дитя той же системы, ее продукт, ее квинтэссенция. Он не может выйти за ее пределы, потому что его собственная природа — это и есть природа этой системы. Страсти, которые им движут, не могут обуздать страсти. Они могут только перераспределить их, сделать их более жесткими, более открытыми, более циничными.
И в этом, возможно, самый точный диагноз. США сегодня — это не арена борьбы добра со злом. Это арена борьбы разных форм одной и той же болезни. И та форма, которую представляет Трамп, — не исцеление, а последняя стадия, когда организм, чувствуя, что умирает, сжимается в судороге, пытаясь удержать то, что ускользает. Но судорога — это не возвращение к жизни. Это агония, с иллюзией, что сам на коне да с шашкой в руках. И чем сильнее она сжимается, тем быстрее тратит последние силы и тем больше оторванности башни.