Вы заметили зияющую, почти неприличную дыру на последней церемонии «Оскар»? В традиционной слезоточивой нарезке In Memoriam академики умудрились «забыть» Бада Корта. Того самого юношу, который в 1971 году ворвался в вечность вместе с культовой черной комедией Хэла Эшби Гарольд и Мод (Harold and Maude). Голливуд обожает истории головокружительного успеха, но страдает избирательной амнезией — Бад не удостоился даже трехсекундного мелькания на разделенном экране. Будь он жив, наверняка бы с фирменным блеском в глазах язвительно прошелся по падающим рейтингам этой ярмарки тщеславия.
Перенесемся в оруэлловский 1984-й. Бад решил писать мемуары, а я тогда прозябал(а) редактором в крошечном издательстве. Входит он — тихий голос, прозрачная кожа, луноликий мальчик с печальным взглядом. И шрам на лбу. Оказалось, это сувенир с лос-анджелесского фривея: в него на полном ходу въехал какой-то лихач.
«Я вылетел из собственного тела, — рассказывал Бад так обыденно, будто говорил о походе за кофе. — Парил над искореженным металлом и раздумывал, возвращаться ли обратно. До сих пор не уверен, что принял правильное решение». Но самый сок калифорнийского правосудия был впереди. Виновник аварии подал на Бада в суд, выставив его зажравшейся голливудской звездой. И выиграл! Адвокат водителя на полном серьезе убедил присяжных, ссылаясь на яйцеголовых пришельцев из шоу Субботним вечером в прямом эфире (Saturday Night Live), что травмы Бада — это просто хитрый грим. В итоге Корт выплатил астрономическую сумму человеку, который едва его не убил. Кафка нервно курит в сторонке.
Бад казался стопроцентным дитятей Западного побережья, хотя родился в респектабельном штате Нью-Йорк. В свои двадцать с небольшим этот кинематографический сирота умудрился поселиться у самого Граучо Маркса. (Да-да, того самого усатого гения комедии, чей дом был проходным двором для всей богемы). Бад впитывал этот абсурд как губка. И там же, у бассейна, случилась она. К нему подсела девушка, они разговорились, и юного Корта накрыло первой сумасшедшей любовью. Девушку звали Барбра Стрейзанд. (Кстати, вы знали, что Барбра до ужаса боялась выступать вживую после того, как в 1967-м забыла слова песни в Центральном парке? Но Бада она, по его словам, любила без всяких страхов).
До нашей встречи я, признаться, Бада недооценивал(а). Ну, бродил какой-то бледный пучеглазый паренек в Военно-полевой госпиталь (M*A*S*H) Роберта Олтмена. Ну, играл орнитолога-убийцу в Брюстер МакКлауд (Brewster McCloud). И даже культовый Гарольд и Мод (Harold and Maude) казался мне грубоватым. Но личное знакомство меняет оптику. Пересматривая Олтмена, я вдруг понял(а): сложная, надломленная природа Бада буквально разрывала тесные рамки крошечной роли. А на втором просмотре истории Гарольда и Мод я просто изо всех сил сдерживал(а) слезы. Этот мальчишка не играл — он истекал кровью на экране.
А потом случился Нью-Йорк и офф-бродвейская постановка Конец игры (Endgame). Оказалось, Бад — не просто ангелоподобный фрик. Он гениальный театральный актер. Играть Беккета — это как пытаться слепить снеговика из экзистенциального ужаса и пустоты. Бад делал это смешно, больно и абсолютно виртуозно.
Мой первый визит в Лос-Анджелес в 1988-м. Звоню Баду, а он с ходу тащит меня на вечеринку к Вуди Харрельсону в Малибу. (Вуди тогда еще не стал иконой мрачных детективов, а был просто веселым парнем из ситкома, обожавшим запрещенные растения). Вскоре Баду наскучило светское щебетание, и мы сбежали ужинать в компании актрисы Тери Гарр (вечной исполнительницы ролей очаровательных невротичек) и комика Джона Ловитца. Джон за весь вечер на меня даже не взглянул, но когда я позорно разлил(а) воду, молча вытер стол салфеткой — истинный джентльмен с лицом серийного убийцы.
За соседним столиком сидел Роб Лоу. (Тот самый Роб, чья карьера вскоре чуть не рухнула из-за скандального домашнего видео, но тогда он был на пике своей слащавой славы). Роб не сводил с Бада глаз. Наконец, он не выдержал, подскочил к нашему столику, вибрируя от восторга: «Я обожаю вас с пяти лет!» — выпалил секс-символ. Бад милостиво встал, и они начали обсуждать высокое искусство. Тери Гарр повернулась ко мне, театрально вскинув брови: «Ну разве это не восхитительно?!» ✨
Спустя пару месяцев мы снова встретились. Бад потащил меня в Линкольн-центр на В ожидании Годо (Waiting for Godot). На сцене кривлялся Стив Мартин, относясь к материалу с откровенным снобизмом. За кулисами нас ждал поистине сюрреалистический коктейль из звезд. Билл Ирвин попытался представить Бада Ф. Мюррею Абрахаму (тот как раз недавно отхватил статуэтку за Амадей (Amadeus) и, видимо, считал себя реинкарнацией Лоуренса Оливье). «Я вас не знаю. А должен?» — ледяным тоном процедил Сальери. Бад принял этот дешевый выпад с аристократической грацией.
А в углу тесной гримерки тихо переодевался Робин Уильямс. На сцене он фонтанировал безумными импровизациями, а здесь был похож на сдувшийся шарик. Никто из коллег с ним не разговаривал. (Мы-то теперь знаем, какие демоны терзали эту гениальную душу). Он посмотрел на меня, топчущегося в дверях, и почти нежно сказал: «Привет». Я пискнул(а) в ответ что-то нечленораздельное.
Я уже не помню, когда звонил(а) Баду в последний раз. Он не перезвонил. Связь оборвалась, как старая кинопленка. Он был гипнотическим рассказчиком, но внутренние демоны явно брали свое. Меня резанула новость, что он умер в доме престарелых в Коннектикуте. Долгая болезнь… Если бы я знал(а), что он на Восточном побережье, изменило бы это хоть что-то? Ответил бы он на звонок?
Свои мемуары он так и не написал. А черт возьми, я бы все отдал(а), чтобы их прочитать.