— Родственные связи, Любочка, — это как тектонические плиты. Снаружи вроде бы ровный асфальт и цветочки растут, а внутри постоянное трение, напряжение и неизбежный сейсмический сдвиг! — с этим псевдонаучным заявлением на пороге квартиры Любови Андреевны нарисовался Вениамин.
Звонок в дверь раздался именно в тот момент, когда Любовь Андреевна, пятидесяти шести лет от роду, старший диспетчер логистического центра и женщина железобетонной выдержки, наконец-то улеглась на диван. В кои-то веки она собиралась провести пятничный вечер в компании телевизора, маски из огурцов и тарелки макарон по-флотски, щедро посыпанных тертым сыром.
Она открыла дверь в старом халате, ожидая увидеть соседку сверху, у которой вечно протекал бачок, или курьера, ошибшегося этажом. Но на пороге стоял родной брат. Брат, которого она не видела ровно десять лет.
Вениамин выглядел так, словно последние годы провел в гастролях с малоизвестной рок-группой, причем передвигался исключительно автостопом. На нем был вытянутый свитер странного горчичного цвета, покрытый катышками размером с фундук, потертые джинсы и шарф, небрежно, но с явной претензией на богемность, намотанный на шею. В руках он сжимал необъятный клетчатый баул — ту самую сумку челнока, которая видела распад СССР и расцвет рыночной экономики.
— Веня? — Любовь Андреевна моргнула, надеясь, что это оптическая иллюзия, вызванная усталостью после сложной смены на складе. — Ты откуда свалился?
— Из пучины экзистенциального кризиса, сестренка. Пустишь странника к очагу? — Вениамин, не дожидаясь ответа, протиснулся в прихожую, зацепив баулом вешалку. Зонтики с грохотом посыпались на линолеум.
Любовь Андреевна вздохнула. Вся ее кухонная философия, выработанная годами жизни от зарплаты до зарплаты и бесконечными ремонтами, подсказывала: если родственник появляется на пороге с вещами после десяти лет молчания, значит, пахнет жареным. И это отнюдь не запах праздничного ужина.
— Тапочки надень. Вон те, синие. И руки помой, — машинально скомандовала она, включая режим «старшая сестра», который, как оказалось, не отключается даже за десятилетие.
Вениамин, шаркая, проследовал на кухню. Он сразу плюхнулся на табуретку, обвел критическим взглядом свежие обои (Любовь Андреевна клеила их сама прошлым летом, сэкономив приличную сумму на рабочих) и уставился на сковородку с макаронами.
— А я, знаешь ли, с дороги. Не откажусь от плодов твоих кулинарных трудов. У тебя сыр-то нормальный или опять этот суррогат на пальмовом масле? — поинтересовался он, пододвигая к себе тарелку.
Любовь Андреевна молча налила ему чаю. Внутри у нее начинал закипать праведный гнев, смешанный со старыми, как мир, детскими обидами. Вениамин всегда был маминым любимцем. «Венечка у нас творческий, у него тонкая душевная организация», — говорила покойная мама, покупая ему пианино, в то время как Люба донашивала зимние сапоги за двоюродной сестрой. Венечка искал себя, менял институты, писал стихи, которые никто не печатал, а Люба пошла работать, чтобы тянуть на себе быт.
Десять лет назад, после того как не стало родителей, они разменяли родительскую трешку. Любе досталась скромная «однушка» на окраине, а Вене — просторная «двушка» в тихом центре, потому что «ему нужно пространство для вдохновения». С тех пор они почти не общались. Люба выплачивала кредит за остекление балкона, охотилась за скидками на гречку и курицу в супермаркетах, а Веня... Веня просто жил.
— Ну, рассказывай, свободный художник. Какими судьбами? — Любовь Андреевна села напротив, скрестив руки на груди. — Выставку картин в Третьяковке открываешь или Нобелевскую премию по литературе приехал получать?
Веня проглотил внушительную порцию макарон, запил чаем и, театрально промокнув губы салфеткой, выдал:
— Люба, мы же с тобой родня. Ближе нас никого нет. И я пришел к тебе, как к родному человеку, за пониманием и небольшой... логистической поддержкой.
— В рублях или в долларах твоя логистическая поддержка измеряется? — прищурилась сестра. Она прекрасно знала: когда родственники вспоминают про кровные узы, нужно крепче держать кошелек.
— Мелочи, Люба. Сущая ерунда в масштабах вселенной, — Вениамин махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Мне нужно, чтобы ты оплатила мои долги за коммуналку. Всего-то четыреста тридцать две тысячи пятьсот восемнадцать рублей. И сорок копеек.
В кухне повисла звенящая тишина. Было слышно, как в холодильнике мерно гудит компрессор. Любовь Андреевна медленно моргнула. Ей показалось, что она ослышалась.
— Сколько? — переспросила она, чувствуя, как дергается левый глаз. — Четыреста тысяч? Ты там что, бассейн с подогревом устроил и воду не выключал с две тысячи четырнадцатого года?
— Только наш человек, Люба, может мерить жизнь кубометрами воды и киловаттами! — возмутился Вениамин, принимая оскорбленный вид. — Это дело принципа! Я не платил из-за глубоких идеологических соображений.
— Это каких же? Жадности и лени? — саркастично уточнила Люба.
— Во-первых, — Веня поднял вверх палец, — девять лет назад управляющая компания покрасила стены в подъезде в омерзительный цвет больничной тоски. Я требовал охристый оттенок! Я писал им письма! Во-вторых, их сантехник натоптал мне на коврике и не извинился. Я подал ноту протеста в ЖЭК. Я заявил, что пока они не принесут официальные извинения и не перекрасят стены, я не дам этой капиталистической машине ни копейки!
Любовь Андреевна закрыла лицо руками. Это был тот самый задорновский абсурд, который в книжках вызывает смех, а в реальности — желание вызвать санитаров.
— То есть, ты десять лет не платил за свет, воду и отопление, потому что тебе цвет стен не понравился? — раздельно произнесла она. — И что теперь?
— А теперь эти бюрократы подали в суд! — трагически воскликнул Веня. — Мне поставили заглушку на канализацию, Люба! Ты понимаешь, что это значит для мыслящего человека? Я вынужден уже месяц ходить по нужде в торговый центр через дорогу! Это унизительно! А вчера они отключили электричество. Я не могу читать Шопенгауэра в темноте!
— Бедный, бедный Шопенгауэр, — пробормотала Любовь Андреевна. — И при чем тут я?
— Как при чем?! Ты работаешь, у тебя стабильная должность. Кредитов, небось, уже нет. Детей кормить не надо. Живешь для себя, как сыр в масле катаешься! — Веня обвел завистливым взглядом недорогую, но аккуратную микроволновку. — Возьми потребительский кредит, оплати мой долг. Я же брат твой! А то они грозятся квартиру за долги с торгов пустить. Если это случится, я перееду к тебе. Навсегда.
С этими словами он выразительно похлопал по своему клетчатому баулу.
— Я, кстати, в гостиной расположусь. Мне там свет из окна лучше падает для медитаций.
Любовь Андреевна смотрела на этого великовозрастного обалдуя и чувствовала, как внутри нее рушится последняя стена родственного терпения. Она вспомнила, как отказывала себе в покупке нового пальто, потому что нужно было менять трубы в ванной. Вспомнила, как торговалась на рынке за кусок говядины поприличнее. И теперь этот непризнанный гений, который десять лет жил в свое удовольствие, любуясь омерзительными стенами в подъезде бесплатно, предлагает ей повесить на шею полмиллиона долга?
«Москва слезам не верит», — любила говорить ее начальница Антонина. Люба тоже не верила. Ни слезам, ни Шопенгауэру, ни баулам в прихожей.
Она встала. Лицо ее было абсолютно спокойным, даже умиротворенным.
— Знаешь, Веня, — мягко произнесла она, — ты прав. Мы же родня. Своих в беде не бросают.
Вениамин расплылся в самодовольной улыбке, предвкушая, как завтра же побежит снимать заглушку с унитаза за сестринские деньги.
— Я так и знал, Любочка! У тебя золотое сердце!
— Иди-ка ты, братец, прими душ с дороги. Вода у меня горячая есть, не то что у некоторых, — Люба заботливо протянула ему чистое махровое полотенце. — Иди, помойся хорошенько. А я пока тут... поразмыслю над финансами.
Веня радостно вскочил и, напевая под нос марш из старого советского фильма, скрылся в ванной. Вскоре оттуда послышался шум воды и фальшивое пение.
Любовь Андреевна осталась на кухне одна. Она перевела взгляд на огромный баул Вениамина, затем на входную дверь, а потом достала из кармана халата свой смартфон. Ее мозг, натренированный годами составления сложных логистических маршрутов и оптимизации складских запасов, заработал со скоростью суперкомпьютера.
Веня и представить не мог, какую гениальную и коварную многоходовочку удумала его внешне покорная сестра, и какой сюрприз ждет свободного философа сразу после того, как он выйдет из теплой ванны...
Говорят, что наглость — второе счастье. Но только не в том случае, если твоя сестра привыкла выживать в любых условиях и не верит ни единой слезинке. Пока Веня мысленно уже тратил чужие деньги, Любовь Андреевна разработала план такой многоходовочки, от которой у любого хитреца волосы встали бы дыбом. Какую уникальную шоковую терапию прописала она любителю жить на халяву? Неожиданная развязка этой истории превзойдет все ваши ожидания!