Он обещал, что это временно. Что три недели — и моя жизнь станет лучше. Он врал.
— Лен, ну сама посуди, — Андрей стоял в дверях, загораживая выход, и мял в руках ключи от машины. — Отец с матерью разъехались, ей сейчас тяжело одной. Она просто поживет, поможет тебе по хозяйству, научит...
— Научит чему? — я отставила чашку. — Готовить? Убираться? Или как правильно складывать твои носки?
— Не начинай, — он поморщился. — У тебя же вечно суп пересолен, мясо сухое, рубашки после стирки выглядят так, будто их сушили на батарее. Мама все это умеет. Она тебе покажет.
Я промолчала. Потому что если бы я начала говорить правду, пришлось бы признать: его мать, Надежда Петровна, терпеть меня не может. На свадьбе она не пила за молодых, а шептала что-то теткам про «выскочку» и «не для нашего Андрюши».
— Я не хочу, чтобы твоя мать жила с нами, — сказала я.
— А я не хочу разводиться, — в его голосе зазвенел металл. — Но если ты не научишься быть нормальной женой, Лена, нам придется серьезно поговорить.
Он ушел. А я осталась сидеть на кухне, вцепившись пальцами в кружку, и чувствовала, как внутри закипает что-то тяжелое.
Надежда Петровна приехала через два дня. С тремя сумками, из которых пахло укропом и домашней тушенкой, и с таким выражением лица, будто шла на ревизию.
Она не разулась. Прошла по коридору, цокая каблуками, заглянула в спальню, потом на кухню и только после этого, вздохнув, сказала:
— Ну что ж. Посмотрим, что здесь можно исправить.
— Здравствуйте, Надежда Петровна.
Она посмотрела на меня так, будто я была частью интерьера — не самой удачной.
— Здравствуй. Андрей говорил, ты учишься на бухгалтера. Ну, бухгалтер — это хорошо. Хоть что-то умеешь. — Она начала выкладывать на стол банки., А то я смотрю на вашу квартиру: пыль на шкафах, ванная не проветрена, на кухне жир. Мужчинам нужен уют, Лена.
Я кивнула и вышла. Андрей стоял в коридоре, делал вид, что помогает с сумками. Он смотрел на меня, но я промолчала. Он тоже.
Три дня я была образцом терпения.
Я стояла у плиты, а Надежда Петровна сидела на табуретке, сложив руки на груди, и комментировала каждое движение.
— Соль сыплешь горстями? Лук мелко, Лена, мелко. Боже, ну какая же ты бестолочь.
Я впивалась пальцами в рукоятку ножа, представляя, что режу не лук, а свое унижение. Андрей ужинал, хвалил мать за советы и даже не смотрел в мою сторону.
На четвертый день я не выдержала.
Утром, пока он брился, я взяла телефон.
— Пап, привет, — сказала я, глядя, как Андрей в зеркале замер с пеной на щеке. — Ты говорил, что хочешь приехать. Приезжай. Поживешь у нас месяц. Проверишь, как зять о дочери заботится.
Андрей обернулся, глаза у него стали квадратные.
— Ты чего? — он вытер лицо полотенцем. — А мама?
— А что мама? — я убрала телефон. — Ты же сам говоришь, семья должна помогать. Вот мой папа и поможет.
— Лена, это смешно.
— Я не смеюсь. Я просто следую твоей логике.
Отец приехал через три часа. У него была с собой сумка с инструментами.
— Я как раз в гараже был, — сказал он, перешагивая порог., Услышал, и сразу к вам.
Пахло от него не пирожками, как от Надежды Петровны, а машинным маслом.
— Здорово, молодежь! — он прошел на кухню. — Ну-ка, показывай, где вы тут живете.
Надежда Петровна сидела за столом с чашкой чая.
— И вам не хворать, — отец оглядел кухню, покачал головой и щелкнул выключателем над мойкой. — Лампочка моргает? Так, ясно.
Он открыл ящик под раковиной, поцокал языком, потом повернулся к Андрею.
— Зять, — сказал он, и голос стал жестким. — Кран течет. Когда заметил?
— Давно. Но времени не было.
— Не было, — отец кивнул. — А смеситель кто ставил? Ты? Видно. Косорукий ты, зять.
Андрей покраснел. Дернулась щека.
— Василий Петрович, ну зачем так сразу...
— А как надо? — отец прищурился. — Ты мою дочь в дом привел. Обещал, что у нее все будет. А у вас тут кран течет, розетка искрит — я сам видел. Это что, по-твоему, нормально?
Я стояла в коридоре и молчала. Надежда Петровна попыталась вмешаться:
— Василий Петрович, это все Лена не уследила. Женщина должна...
Отец повернулся к ней. Я впервые увидела, как свекровь отступила на шаг.
— А вы, Надежда Петровна, помолчите, — сказал он, и в голосе зазвенела сталь. — Я сейчас не про женскую работу. Я про то, что ваш сын гвоздя без меня вбить не может. А вы дочь мою учите. Нечему учить.
Он открыл сумку, достал разводной ключ и, глядя на Андрея, бросил:
— Показывай, где у вас инструменты. Или их тоже нет?
Вечером Андрей зашел в спальню. Он был мрачен, под глазами залегли тени. Отец с Надеждой Петровной остались на кухне, я слышала, как свекровь шипит что-то про «невоспитанного мужика».
— Ты это специально? — спросил Андрей, закрывая дверь. — Ты позвала его, чтобы он меня унижал.
Я отложила простыню и посмотрела ему в глаза.
— Да. Специально. Нравится?
Он дернул головой, будто я его ударила.
— Нет. Не нравится.
— А мне нравится, когда твоя мать называет меня бестолочью? — мой голос не дрогнул. — Ты слышал это? Слышал?
Он замолчал. Я видела, как он прокручивает в голове сегодняшний вечер: отец называет его косоруким, мать отступает на шаг, он сам стоит красный, как школьник. В какой-то момент его лицо изменилось.
— Знаешь, — сказал он медленно. — Когда отец сказал про гвозди… я вдруг понял. Как ты себя чувствуешь каждый день.
— И что теперь?
— Теперь я хочу, чтобы они уехали. Оба.
Я выдохнула. Не облегченно — скорее сбросила тяжесть, которую тащила эти дни.
— Оба, — кивнула я.
На следующее утро отец затянул последний болт в смесителе, вытер руки ветошью и, глядя на Андрея, сказал:
— Ну что, зять. Кран я починил. Розетку поменял. Теперь, если снова потечет, будешь делать сам. Запомнил?
— Запомнил, — Андрей опустил плечи. — Спасибо, Василий Петрович.
— Не за что. — Отец посмотрел на него тяжело, но уже без прежней стали., Ты запомни главное: жена, это не та, кто ужин варит. Это та, с кем ты жизнь строишь. А стройка, она грязная и тяжелая. Одному не справиться.
Отец задержался на пороге, глянул на меня. Я кивнула. Он усмехнулся и вышел в коридор.
— Ну всё, зять, ты понял. А нам с Надеждой Петровной тут делать нечего, — сказал он. — Поехали, Надежда Петровна.
Свекровь стояла в коридоре, натянув пальто. Она не смотрела на меня, но и не сопротивлялась. Кажется, она сама поняла: сценарий, который она писала для этого месяца, провалился.
Они вышли вместе. Я перевела дыхание.
Андрей закрыл дверь и прислонился к косяку лбом.
— Я вел себя как дурак, — сказал он, не глядя на меня. — Прости.
— Прощу. Но если еще раз…
— Не будет. Я не хочу, чтобы меня так учили. И тебя — тоже.
Позже я записалась на курсы. Не потому, что меня заставили — потому что сама захотела.
Свекровь приезжала иногда. Одна. И каждый раз, когда она начинала учить, Андрей уводил ее на кухню пить чай.
— Мам, Лена сама разберется.
Она замолкала.
Отец звонил по выходным. Спрашивал, как дела, и в конце всегда добавлял:
— Если что — зови.
Я улыбалась. И знала: если будет надо — он приедет. Это знание грело сильнее любого ужина.
