— Максим, ты только представь: поликарбонат усиленный, двойная дуга, и форточки с автоматическим открыванием, как в космическом корабле! — голос свекрови, Тамары Степановны, вибрировал в телефонной трубке с такой мощью, что Надя, стоявшая у плиты в трех метрах от мужа, отчетливо слышала каждое слово.
— Мам, ну середина марта же, снег еще по колено в огороде, — вяло отбивался Максим, пытаясь одной рукой застегнуть пуговицу на рубашке, а другой удержать телефон.
— Вот именно! Готовить сани надо летом, а теплицы — когда грачи прилетели! — отрезала Тамара Степановна. — Я уже и мастера нашла, Степаныча из третьего СНТ. Он берет недорого, по-свойски. Всего-то восемьдесят тысяч за две штуки. С тебя и Надюши по сорок. Жду перевода до вечера, а то очередь уйдет к Ивановым.
Надя, помешивая в кастрюле дымящиеся щи — густые, с наваристой говядиной и хрустящей капустой, — даже половник занесла над плитой. Восемьдесят тысяч? В марте? За пластиковые домики для помидоров, которые в прошлом году благополучно скончались от фитофторы еще в июле?
— Максим, скажи маме, что у нас Глебу за семестр платить и Егору на зубы надо, — не оборачиваясь, бросила Надя. — У нас бюджет не резиновый, он скорее как старые колготки — где-нибудь обязательно поползет стрелка.
Максим поглядел на жену с тоской приговоренного. Он знал: между молотом в лице матери и наковальней в лице Нади находиться вредно для здоровья.
— Мам, Надя говорит, у нас сейчас с деньгами… это… напряженно, — промямлил он в трубку.
— Напряженно у нее! — взвизгнула трубка. — А помидоры свои есть, без нитратов, это ей не напряженно? Надя твоя просто жадничает. Сама небось опять на свои крема-маски тратится, а мать родная должна на карачках над грядками без укрытия ползать? Передай ей, что это инвестиция в здоровье семьи!
Надя выключила газ. В кухне пахло уютным обедом и назревающим скандалом.
Семейная жизнь Нади и Максима за двадцать три года превратилась в хорошо отлаженный механизм, где главной деталью был Надин здравый смысл. Она знала цену каждой копейке. Пока Максим витал в облаках, мечтая о «настоящем мужском хобби» вроде покупки надувной лодки, Надя платила ипотеку, одевала двух сыновей-оболтусов и умудрялась откладывать «на всякий пожарный».
Глеб, старший, уже считал себя взрослым в свои двадцать один, хотя его взрослость заканчивалась там, где нужно было постирать свои носки. Егор, восемнадцатилетний младший, пребывал в состоянии вечного поиска себя, который обычно проходил на диване с телефоном в руках.
— Опять бабуля на баррикады лезет? — Глеб зашел на кухню, потирая заспанные глаза. — Я слышал про теплицы. Мам, скажи ей, что я в этом году на дачу только за шашлыками поеду. Пахать на плантациях я не нанимался.
— Ты сначала за учебу долги закрой, плантатор, — Надя ловко разлила щи по тарелкам. — Максим, садись ешь. И телефон положи. От того, что ты на него смотришь, лишние сорок тысяч на счету не вырастут.
— Надь, ну она же не отстанет, — Максим сел за стол, уныло ковыряя ложкой в тарелке. — Она вчера уже обзвонила всех теток. Сказала, что ты ее в старости голодом морить собралась. Мол, лишаешь единственной радости — земли.
— Единственная радость Тамары Степановны — это строить нас по струнке, — Надя присела напротив. — Помнишь, в позапрошлом году мы скидывались на «чудо-плуг»? Который теперь в сарае ржавеет, потому что он «слишком тяжелый для ее спины»? А японский секатор за пять тысяч, которым она только проволоку перекусывала?
— Ну это же мама... — Максим предпринял попытку сделать жалобное лицо, которое обычно срабатывало. Но Надя за годы брака выработала иммунитет к этой мимике.
— Мама — это прекрасно. Но восемьдесят тысяч — это две моих зарплаты в поликлинике. Я эти деньги не в лотерею выиграла. Если ей так нужны теплицы, пусть продает свои запасы постельного белья, которые она копит со времен Олимпиады-80. Там штабеля в шкафу такие, что моль уже в обморок падает от изобилия.
Вечер прошел в атмосфере холодного фронта. Максим ходил по квартире теней, Егор громко хрустел сухариками в комнате, а телефон Нади разрывался от сообщений в семейном чате. Тамара Степановна перешла к тяжелой артиллерии — начала скидывать фотографии «бедных, несчастных замороженных росточков перца», которые якобы погибнут без новой крыши над головой.
— Надя, ты пойми, — Максим предпринял вторую попытку захода с фланга, когда они уже легли спать. — Она же у меня одна. Отец рано ушел, она всю жизнь на меня положила. Теперь вот дача — ее единственный свет в оконце. Ну давай из заначки возьмем?
— Заначка на зубы Егору, — отчеканила Надя в темноту. — Если ты хочешь, чтобы твой сын в восемнадцать лет шамкал как дед, давай, покупай маме дворец для помидоров.
— Ну можно же в кредит… небольшой.
Надя приподнялась на локте. В лунном свете ее лицо выражало высшую степень ироничного сострадания.
— Максим, ты — инженер с высшим образованием. Скажи мне, как человек человеку: почему мы должны платить проценты банку за то, чтобы твоя мама имела сомнительное удовольствие закатать в банки тридцать литров томатов, которые мы потом все равно не едим, потому что в них уксуса больше, чем в химической лаборатории?
— Она обидится. Она уже сказала, что на Пасху нас не ждет.
— Ой, горе-то какое! — Надя всплеснула руками. — Придется самим куличи покупать, а не грызть те ее каменные изделия, которыми можно гвозди забивать. Максим, спи. Утром в магазин, там скидки на бытовую химию, надо закупиться.
Следующая неделя превратилась в сериал «Осада крепости». Тамара Степановна сменила тактику. Теперь она не звонила Наде, она звонила внукам.
— Глебушка, — доносилось из комнаты сына, — ты маме скажи, что бабушка старая, ей тяжело за водой ходить. А в новых теплицах будет капельный полив… Если Наденька деньги даст. Я же вам потом и огурчиков, и варенья…
— Ба, ну какое варенье, я на диете, — отмахивался Глеб. — И вообще, у мамы карточка, я там не командую.
Тогда свекровь приехала лично. Без предупреждения, в субботу утром, когда Надя только собралась навести порядок в шкафах. Тамара Степановна вошла в квартиру с видом великомученицы, опираясь на палочку (которую обычно использовала только для визитов в официальные инстанции).
— Наденька, деточка, — начала она с порога, пристраивая свою сумку на тумбочку. — Я вот принесла вам пирожков. С ливером. Знаю, Глебушка любит.
Надя вздохнула. Ливерные пирожки были верным признаком того, что сейчас начнется вербовка.
— Проходите, Тамара Степановна. Чай пить будете? — Надя старалась сохранять тон вежливой нейтральности, как швейцарский дипломат на приеме.
— Какой чай, деточка, сердце колет, — свекровь присела на краешек стула в кухне. — Всю ночь не спала. Снилось, что рассада моя чернеет, плачет человеческими голосами. Степаныч звонил, говорит — металл дорожает. Если до понедельника не решим, цена до ста тысяч прыгнет. Надя, ну неужели тебе жалко для матери? Ты же сама женщина, понимаешь, как важно иметь свое дело на старости лет.
— Тамара Степановна, — Надя поставила перед ней кружку. — Я всё понимаю. Но у нас нет лишних сорока тысяч. И у Максима нет. И у мальчиков нет. Мы в этом месяце за отопление получили счет — глаза на лоб лезут. Цены в магазинах видели? Масло сливочное скоро в сейфах продавать будут.
— Так вот и надо свое выращивать! — победно воскликнула свекровь. — Экономия!
— Какая экономия? — Надя усмехнулась. — Чтобы эти восемьдесят тысяч «отбить», нам надо эти помидоры тоннами продавать на рынке три года подряд. Мы столько не съедим, даже если только ими и будем питаться на завтрак, обед и ужин.
— Ты всё в цифры переводишь, — поджала губы Тамара Степановна. — А душа? А радость созидания? Максим! — крикнула она в коридор. — Иди сюда, посмотри, как жена над матерью измывается!
Максим приплелся на кухню, вид у него был такой, будто он мечтает провалиться к соседям снизу вместе с табуреткой.
— Мам, ну Надя права в чем-то… — начал он.
— В чем-то? — свекровь вскочила, мгновенно позабыв про «колющее сердце» и палочку. — Сын, я тебя растила, последние колготки зашивала, чтобы ты в институтах учился! А теперь ты под каблуком у этой… экономки сидишь? Да если бы не я, ты бы до сих пор в общежитии жил!
— Вообще-то, квартиру мы в ипотеку брали, — тихо заметила Надя. — И мои родители на первый взнос дали столько же, сколько вы на свадьбу подарили в конверте, где половина купюр была «билетами банка приколов».
В кухне повисла звенящая тишина. Эту историю в семье старались не вспоминать — тогда Тамара Степановна сослалась на «ошибку в банке», но осадочек остался на десятилетия.
Свекровь густо покраснела, схватила свою сумку и палочку.
— Ах так! Припоминать старое! Ладно. Живите как знаете. Но на дачу — ни ногой. Замки сменю. И теплицы я все равно поставлю. Максим, если ты мне не сын, а тряпка — бог тебе судья!
Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что в серванте звякнули хрустальные фужеры, подаренные ею же на десятилетие свадьбы (и, судя по весу, сделанные из самого дешевого стекла).
— Ну вот, довела мать, — Максим укоризненно посмотрел на Надю. — Теперь она точно что-нибудь выкинет. У нее же пенсия — кот наплакал, она в долги влезет.
— Не влезет, — отрезала Надя. — Она слишком любит себя, чтобы голодать ради поликарбоната. Подуется и отойдет. Садись обедать, остынет же всё.
Однако Надя недооценила масштаб бедствия. Тамара Степановна замолчала. На звонки Максима она не отвечала, внуков игнорировала. Прошла неделя, вторая. В семье воцарился странный, тревожный покой. Максим ходил чернее тучи, Глеб и Егор радовались, что «бабушка не грузит огурцами», а Надя чувствовала: за этим затишьем стоит какая-то грандиозная диверсия.
И диверсия не заставила себя ждать.
В следующую субботу, когда Надя вернулась из магазина с тяжелыми сумками (в которых, вопреки запрету, была и пачка макарон на всякий случай, и кусок недорогого минтая), она обнаружила Максима сидящим на диване в состоянии глубокого транса. Перед ним на журнальном столике лежал лист бумаги.
— Что это? — Надя поставила сумки прямо на пол.
— Мама… она… — Максим сглотнул. — Она взяла деньги.
— Где? У кого? У соседки Лидии под проценты?
— Нет, — Максим поднял на жену глаза, полные ужаса. — Она выставила на продажу свою долю в нашей квартире. И уже нашла покупателя. Риелтор звонил. Надя, она говорит, что раз мы ей не семья, то ей эти «метры» ни к чему, ей на теплицы и на «домик в деревне» хватит.
Надя медленно опустилась на пуфик в прихожей. Квартира, в которой они жили, была оформлена хитро: когда-то, при приватизации, Максим настоял, чтобы у матери была доля — «для спокойствия». Надя тогда не спорила, не хотела портить отношения в начале пути. И вот теперь это «спокойствие» вышло им боком.
— Она не может продать долю без нашего согласия, — Надя попыталась включить логику. — У нас преимущественное право выкупа.
— Может, Надь. Она оформила это как дарственную какому-то «дальнему родственнику» из Ташкента за определенную сумму «в конверте». Риелтор сказал, что там уже всё на мази. В понедельник придут смотреть комнаты.
Надя почувствовала, как внутри закипает не просто гнев, а настоящий спортивный азарт. Тамара Степановна решила поиграть по-крупному? Решила выжить их из собственного гнезда из-за двух пластиковых сараев?
— Значит, «родственник» из Ташкента? — Надя медленно развязала шарф. — И теплицы в понедельник оплачивать?
— Да, она сказала, что задаток уже получила и отдала Степанычу. Завтра сборка.
Надя встала, прошла на кухню, выпила стакан холодной воды. В голове созревал план, такой же дерзкий и ироничный, как все ее советы соседкам.
— Максим, звони маме. Скажи, что мы сдаемся. Скажи, что я всё осознала, раскаялась и завтра мы приедем на дачу помогать со сборкой. И возьми у нее номер этого Степаныча — я сама хочу обсудить «автоматические форточки».
— Ты серьезно? — Максим оживился. — Отдадим деньги?
— Денег она не получит, — Надя загадочно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от героинь старых комедий Гайдая. — Она получит именно то, что заслужила.
Но Максим, и представить не мог, что на самом деле удумала его жена.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение по ссылке: ЧАСТЬ 2 ➜