Он позвонил в среду вечером, когда я укладывала Лёшку спать. Номер высветился на экране — я едва не сбросила, но что-то остановило. Может, привычка. Может, надежда, что речь пойдёт о сыне.
— Слушай, мне нужно с тобой поговорить, — голос у Андрея был деловой, почти официальный. — О выплатах.
Я прикрыла дверь в детскую и прошла на кухню.
— Что случилось?
— Понимаешь, у меня сейчас новая ипотека. Квартира. Ну, ты знаешь, мы с Викой решили... В общем, тридцать тысяч в месяц — это слишком много. Давай пересмотрим.
Тридцать тысяч. На ребёнка. Которому шесть лет, который растёт, носит двадцать девятый размер обуви, ест как взрослый и ходит на секцию плавания, потому что врач сказал — надо.
— Слишком много? — я села на табурет, уставилась на чайник. — Андрей, ты серьёзно?
— Я не говорю совсем убрать. Но, ну... пятнадцать — двадцать. Это же разумно. Ты работаешь, я работаю. Пополам.
Пополам. Как будто ребёнок делится надвое, как пирог.
— У тебя новая квартира, — я говорила медленно, подбирая слова. — А у меня — та же съёмная однушка, где я плачу двадцать пять тысяч за угол с протекающим потолком. Лёша спит на раскладушке. Я не покупаю себе одежду второй год. Ты понимаешь, о чём я?
— Ну так переезжай куда-то дешевле. Я не виноват, что ты выбрала этот район.
Я выбрала этот район, потому что здесь хорошая школа. Потому что здесь безопасно, и двор с детской площадкой, а не с пивнушкой под окнами. Но Андрею это объяснять бесполезно. Он всегда умел считать свои траты и не видеть чужих.
— Знаешь, что мне вчера сказал Лёша? — я встала, налила воды в чайник. — Спросил, почему папа больше не приезжает. Последний раз ты был у нас в декабре. Три месяца назад.
— Я занят. У меня работа, ремонт...
— У тебя новая жизнь, — я перебила. — И это нормально. Но Лёша — часть твоей старой. И ты не можешь просто вычеркнуть его, потому что тебе неудобно платить.
Молчание. Долгое. Я слышала, как он дышит — тяжело, будто поднимался по лестнице.
— Я не вычёркиваю, — наконец сказал он. — Просто... это честно? Я плачу, а ты распоряжаешься. Может, ты тратишь на себя?
Я засмеялась. Коротко, зло.
— На себя. Точно. Вчера купила Лёшке зимние ботинки за четыре тысячи, потому что старые стали малы. Позавчера — лекарства от кашля за тысячу двести. На прошлой неделе оплатила бассейн — три с половиной. Хочешь чеки? Вышлю.
— Не надо чеков, — он устало выдохнул. — Я просто думал, что мы договоримся. Как взрослые люди.
Как взрослые люди. Это его любимая фраза. Так он говорил, когда уходил. «Давай разойдёмся как взрослые люди, без скандалов». Я тогда кивнула, потому что была беременна на седьмом месяце и боялась стресса. А он собрал вещи за два часа и ушёл к Вике, которая работала в его офисе и носила узкие юбки.
— Взрослые люди не предлагают урезать деньги на ребёнка ради собственного комфорта, — я говорила тихо, но каждое слово отчеканивала. — Взрослые люди приезжают к сыну, читают ему на ночь, интересуются, как дела в садике. А не звонят раз в три месяца с требованием скидки.
— Это не требование. Это просьба.
— Отказано.
Я положила трубку. Руки дрожали — от злости, от обиды, от того, что где-то внутри всё ещё жила надежда: вдруг он позвонит и скажет что-то другое. Что скучает. Что хочет увидеть Лёшку. Что помнит, как мы выбирали имя, сидя на кухне старой квартиры, и спорили — Алексей или Артём.
Чайник закипел. Я заварила ромашку — пить не хотелось, но нужно было занять руки.
В детской зашуршало. Я вошла — Лёшка сидел на подушке, обнимал плюшевого медведя.
— Мам, это папа звонил?
Я присела на край раскладушки.
— Да.
— Он приедет?
Я посмотрела на сына. На его серые глаза — точь-в-точь Андреевы. На торчащие вихры, которые невозможно пригладить. На пижаму с космонавтами, купленную в прошлом году на распродаже.
— Не знаю, солнышко, — я обняла его. — Но мы справимся. Как всегда.
Он кивнул и лёг, зарывшись носом в медведя. Я погладила его по голове, выключила свет и вышла.
На кухне телефон снова завибрировал. Сообщение от Андрея: «Подумай. Мне правда тяжело».
Я набрала ответ, потом стёрла. Набрала снова: «Тяжело — это когда ты один растишь ребёнка на одну зарплату. Тяжело — это когда ты не помнишь, когда последний раз покупала себе что-то, кроме носков. А у тебя просто новая ипотека. Это разные вещи».
Отправила. Заблокировала чат.
Легче не стало. Но появилось что-то другое — не злость, не обида. Просто ясность. Я не буду торговаться. Не буду выпрашивать то, что и так положено моему сыну по закону и по совести. Пусть Андрей живёт в своей новой квартире с Викой, пусть делает ремонт и выбирает обои. А я буду жить здесь, в этой съёмной однушке с протекающим потолком, и растить Лёшку. Одна. Как и последние пять лет.
Утром он прислал ещё одно сообщение: «Ладно. Оставим как есть».
Я не ответила. Просто перевела деньги за бассейн на следующий месяц и пошла будить сына в школу.