Я открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. В прихожей стояли чужие ботинки — мужские, сорок четвёртого размера, потёртые. Из кухни доносился смех и звон посуды. Моей посуды.
— Лена, ты чего встала? — крикнул из комнаты какой-то мужской голос. — Неси чай!
Я медленно сняла туфли. Сердце колотилось так, что в висках застучало. Квартира, которую я три года выплачивала, работая на двух работах. Квартира, где каждый гвоздь я забивала сама, потому что денег на мастера не было. И вот — чужие голоса, чужой смех, чужая жизнь.
В гостиной на моём диване развалился мужчина лет пятидесяти. Рядом — женщина с химической завивкой, в халате. Они смотрели телевизор. Мой телевизор.
— Простите, — я старалась говорить спокойно, хотя руки тряслись. — Кто вы такие?
Мужчина даже не повернул головы.
— Лен, ты чего? Шутишь, что ли?
— Я не Лена. Я Елена Викторовна. И это моя квартира.
Тут женщина наконец посмотрела на меня. Оценивающе, сверху вниз. В её взгляде было что-то знакомое — такое презрение я видела в глазах начальницы, когда просила отгул.
— Слышь, девушка, — она поднялась с дивана, затягивая пояс халата. — Не знаю, что ты тут мутишь, но квартира принадлежит моему сыну. Законно. По документам.
Я достала телефон, нашла фотографию свидетельства о собственности.
— Вот документ. Собственник — я. Хотите, позвоню в полицию?
Мужчина наконец оторвался от телевизора. Посмотрел на экран телефона, потом на меня. И вдруг расхохотался.
— Мам, это не наша Ленка. Это вообще другая баба.
Повисла тишина. Женщина схватила очки с журнального столика, водрузила на нос. Всмотрелась в меня. Лицо её медленно менялось — от уверенности к растерянности, от растерянности к ужасу.
— Боже мой. Серёж, мы... не в ту квартиру?
— Мам, ты же сама ключи достала! Ты сказала, это двадцать третья!
— Я говорила — тридцать вторая!
Они заспорили. Я стояла и смотрела, как рушится их уверенность. Ещё минуту назад эта женщина смотрела на меня как на пустое место. А теперь вцепилась в сумку, лихорадочно роясь в бумагах.
— Вот, смотри! — она ткнула сыну под нос какую-то бумажку. — Тридцать вторая квартира! Третий этаж!
— А мы на четвёртом, — я присела на подлокотник кресла. Ноги больше не держали. — Двадцать третья квартира. Четвёртый этаж.
Женщина опустилась на диван. Лицо её осунулось, разом постарело лет на десять.
— Ключи подошли, — пробормотала она. — Как же так... Ключи же подошли...
— Бывает, — я пожала плечами. — Старые замки. Похожие ключи.
Мне вдруг стало почти жаль её. Она сидела, сжимая в руках эту бумажку — видимо, договор аренды или что-то в этом роде. Сын стоял рядом, опустив плечи, и в его позе читалась вся его жизнь: привычка, что мама решает, мама знает лучше, мама разберётся.
— Снимаете квартиру для сына? — спросила я.
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Развёлся. Жить негде. Я думала... — она замолчала, потом добавила тише: — Думала, хоть тут всё устрою как надо. Чтоб ему хорошо было.
— Мам, пойдём, — Серёжа взял её под локоть. — Извините, — бросил он мне. — Мы правда не специально.
Они собирали вещи молча. Я сидела и смотрела, как женщина складывает в пакет продукты из моего холодильника — те самые, которые я купила вчера. Она заметила мой взгляд, покраснела, но продолжала складывать. Видимо, привыкла не обращать внимания на неудобные моменты.
— Оставьте, — сказала я. — Колбасу и сыр оставьте. Они открыты уже.
Она вытащила обратно, положила на стол. Не посмотрела на меня.
Когда дверь за ними закрылась, я долго сидела на кухне. Чайник остыл, они так и не успели заварить чай. На столе лежала забытая ложка — обычная, из моего набора, но с чужим отпечатком пальцев на блестящей поверхности.
Я вспомнила, как сама когда-то стояла на пороге чужой жизни. Как мать мужа сказала: «Ты что, думала, он на тебе женится? Опомнись, девочка». Как я развернулась и ушла, а он даже не вышел проводить. Как три года копила на эту квартиру, работая продавцом днём и уборщицей по ночам. Как чуть не сломалась, когда не хватило двухсот тысяч до первого взноса.
Как однажды утром посмотрела в зеркало и не узнала себя — осунувшееся лицо, синяки под глазами, седая прядь в двадцать семь лет. И как подумала: «Я не Леночка. Я Елена Викторовна. Хозяйка своей жизни».
Телефон завибрировал. Сообщение от соседки снизу: «Лена, к вам кто-то въехал? Шум весь день стоял».
Я усмехнулась и набрала ответ: «Въехали. Но быстро передумали».
Встала, подошла к окну. Внизу Серёжа с матерью садились в старенькую «Ладу». Женщина что-то говорила, размахивая руками. Наверное, отчитывала сына. Или себя.
Я закрыла окно и повернула ключ в замке. Завтра же вызову мастера, поменяю замок на новый, надёжный. Такой, чтобы чужие ключи точно не подошли.
А сейчас — заварю чай, сяду на свой диван и посмотрю что-нибудь по своему телевизору. В своей квартире. Где я хозяйка. Где я — Елена Викторовна, а не Леночка, не девочка, не та, на которую можно не обращать внимания.
Чайник закипел. Я достала любимую чашку — ту самую, с синими незабудками, которую привезла из единственной поездки к морю. Налила кипяток, и пар поднялся к потолку, растворяясь в воздухе моего дома.