— Аня, забор я уже отгрузил, — Глеб стоял посреди кухни, неловко переминаясь с ноги на ногу и разглядывая собственные тапки, как будто видел их впервые.
— В смысле отгрузил? — Анна медленно опустила половник в кастрюлю с супом из лесных грибов, который томился на плите, наполняя квартиру густым осенним ароматом, хотя на дворе стоял март. — Куда ты его отгрузил, Глеб? Сварщик Сергей должен был приехать только в субботу, мы же договаривались.
— Ну, понимаешь, мама вчера заглянула в гараж, когда ключи от погреба брала, — Глеб наконец поднял глаза, и в них Аня прочитала ту самую смесь детского восторга и взрослой обреченности. — Она как увидела этот евроштакетник, этот цвет «мокрый асфальт» с матовым напылением, так и ахнула. Сказала, что это именно то, о чем она мечтала всю жизнь, чтобы отгородиться от коз соседа Петровича.
Аня почувствовала, как внутри у нее что-то тихонько звякнуло, словно тонкий хрустальный бокал треснул от слишком высокой ноты. На этот забор она копила ровно год. Прятала заначки в старой энциклопедии садовода, отказывалась от новых сапог в пользу качественных саморезов и заглушек, мониторила цены на металлопрокат по ночам, как заправский трейдер на бирже. Это был не просто забор. Это была граница её личного рая — той самой добрачной дачи, доставшейся от деда, где вместо бесконечных грядок с картошкой цвели сортовые пионы и качались на ветру гортензии.
— Глеб, я не совсем понимаю, — Аня аккуратно вытерла руки о фартук, стараясь не сорваться на фальцет. — Мама ахнула, это прекрасно. Но почему мой забор, купленный на мои кровные, отложенные с премий, уехал к Нине Павловне?
— Ну Ань, не будь ты такой меркантильной, — Глеб попытался приобнять её за плечи, но она технично уклонилась, сделав вид, что поправляет полотенце. — Мама — пожилой человек, у неё давление и огород. А у тебя там что? Цветочки? Мама сказала, что ей этот забор нужнее, чтобы защитить урожай. Она даже прослезилась, представляешь?
Аня прекрасно представляла. Нина Павловна владела искусством вызывать слезу в нужный момент так виртуозно, что Станиславский не просто бы поверил, а пошел бы лично копать ей грядки. Свекровь была женщиной монументальной, как памятник сельскому хозяйству. Её дача — это были бесконечные гектары (по ощущениям — соток шесть, по факту — вся жизнь) битвы за урожай. Там не было места отдыху. Там были только «надо», «полей», «прополи» и «почему у тебя укроп такой чахлый».
— И сколько секций ты ей отвез? — Аня присела на табуретку, чувствуя, как мартовское солнце, весело заглядывающее в окно, начинает её раздражать.
— Все, — выдохнул Глеб. — Ну а что, ставить по половинке? Она сказала, что на её участок как раз хватит, там периметр чуть больше. Я еще и доплатил водителю «Газели», чтобы он сразу в Малые Грязи завернул.
— Ты доплатил из нашего семейного бюджета, чтобы отвезти мой забор своей маме? — Аня начала смеяться. Это был тот самый смех, от которого у домашних обычно начинали подрагивать колени.
— Мама обещала, что осенью отдаст кабачками и банками с лечо, — быстро добавил Глеб, почувствовав неладное. — А на твой забор мы еще подкопим. До лета время есть. Ну чего ты, Ань? Мать же одна.
В этот момент в кухню вплыла Алиса, семнадцатилетняя дочь, обмотанная в наушники и какой-то необъятный свитер.
— Ма, а где мои кроссовки новые? — спросила она, не вынимая одного наушника. — И че за кипиш? Пап, ты опять что-то накосячил?
— Отец у нас теперь меценат, — ядовито заметила Аня. — Благотворительный фонд имени святого штакетника. Подарил наш забор бабушке Нине.
Алиса вытаращила глаза, на мгновение забыв про кроссовки.
— Весь? Который графитовый? Пап, ты серьезно? Бабушка же на нем еще и старые колготки сушить начнет, он же стильный, под лофт, а она из него сделает сельпо.
— Ничего она не сделает, — буркнул Глеб, спешно ретируясь в сторону большой комнаты под предлогом «срочного звонка по работе». — Человек огурцы спасает, а вы тут о стиле.
Аня осталась сидеть на кухне. Перед глазами стояла картина: её любимая дача, где старый сетчатый забор уже окончательно врос в землю и покрылся ржавчиной, как броненосец «Потемкин». Она так мечтала, как в мае приедет, а там — сияющее ограждение, ровные линии, и никто, абсолютно никто не будет заглядывать к ней в рот, когда она пьет кофе на веранде.
Нина Павловна позвонила через час. Голос её был бодр и звенел медью, как церковный колокол в праздник.
— Анечка, деточка, — запела трубка. — Какую прелесть Глебушка привез! Цвет, конечно, мрачноват, я бы предпочла зелененький, под цвет ботвы, но дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. Глеб сказал, ты сама хотела его мне отдать, мол, маме нужнее. Спасибо тебе, золотая ты моя.
Аня сжала телефон так, что пластик жалобно скрипнул. «Я сама хотела» — это было классическое Глебовское творчество. Он всегда так делал: совершал акт невиданной щедрости за чужой счет, прикрываясь её именем, чтобы избежать скандала.
— Очень рада, Нина Павловна, — процедила Аня. — Надеюсь, козы соседа будут в восторге. А как же вы его ставить будете? Там же бетонировать надо, лаги варить.
— Ой, об этом не беспокойся, — отмахнулась свекровь. — Глебушка сказал, что в выходные приедет с этим твоим Серегой-сварщиком. Он уже и задаток ему отдал, кажется. Сказал, что у вас на даче все равно пока конь не валялся, подождете до следующего года.
Это был удар под дых. Сергей-сварщик был «схвачен» Аней еще в январе, у него очередь на полгода вперед, и он согласился только «по старой дружбе». Теперь этот дефицитный ресурс будет вкапывать её мечту в чернозем Малых Грязей.
Весь вечер в квартире царила атмосфера, которую можно было резать ножом. Глеб старался не отсвечивать, Алиса демонстративно вздыхала, глядя на мать, а Аня молчала. Она не кричала, не била посуду и не угрожала разводом. Она просто считала.
В уме Аня перебирала цены: 45 секций штакетника по 380 рублей за штуку, столбы, саморезы, доставка, задаток сварщику... Сумма выходила внушительная. Для бюджета их семьи, где Глеб получал стабильно, но средне, а Аня тянула на себе основную лямку, работая в крупном архиве, это была настоящая дыра.
— Аня, ну не молчи, — Глеб заглянул в спальню, когда она уже легла, отвернувшись к стенке. — Хочешь, я тебе на выходных тортик куплю? Или в кино сходим?
— Купи мне забор, Глеб, — не поворачиваясь, ответила она. — Тот самый. С матовым напылением. И верни мне Сережу.
— Ну ты же понимаешь, что сейчас денег нет. Всё на стройку у мамы уйдет, там еще цемент нужен, щебень... Давай через пару месяцев, а? Как раз Алисе на выпускной отложим, и с остатка...
— С остатка от чего? — Аня села на кровати, и в лунном свете её лицо выглядело как маска античной трагедии, только с ироничным прищуром. — От твоих обещаний? Ты понимаешь, что ты просто украл у меня год жизни и маленькую мечту?
— Украл? Собственной матери помог — это украл? — Глеб начал заводиться. — Ты всегда её недолюбливала. А она для нас... она нам прошлым летом тридцать банок помидоров закрыла!
— Которые мы до сих пор в гараже храним, потому что они соленые, как слезы вдов, — отрезала Аня. — Иди спать, Глеб. На диван. Там места много, как раз для широкой души.
Следующие три дня Аня вела себя подозрительно спокойно. Она готовила ужины, ходила на работу, даже отвечала на звонки Нины Павловны, которая теперь каждый день консультировалась, на какую глубину вкапывать столбы.
— Анечка, а ты не знаешь, чем этот металл лучше протирать, чтобы блестел? — интересовалась свекровь. — А то Глебушка привез, а инструкции не дал. Я вот думаю, может, его еще сверху масляной краской покрасить в синий цвет? Для надежности?
— Обязательно покрасьте, Нина Павловна, — ласково советовала Аня, помешивая чай. — Прямо по матовому напылению. И погуще. Чтобы на века.
Глеб, видя такое смирение жены, расслабился. Он даже начал потихоньку насвистывать, собирая в пятницу сумку с инструментами.
— Вот видишь, Анюта, — говорил он, застегивая молнию на рюкзаке. — Жизнь — она же проще, когда по-человечески. Забор — это железяка, а мир в семье — это святое. Я завтра с утра за Серегой заеду и в деревню. К вечеру воскресенья, думаю, одну сторону точно выставим.
— Конечно, езжай, — улыбнулась Аня. — Помощь матери — это дело благородное. Ты только ключи от моей дачи на полке оставь, я там хотела ревизию провести, посмотреть, что после зимы осталось.
— Да бери, конечно, — Глеб чмокнул её в щеку. — Молодец ты у меня. Настоящая женщина. Все понимаешь.
В субботу утром Глеб уехал, сияя как начищенный самовар. Машина была забита инструментами, в багажнике гремели цепи, а впереди ждал трудовой подвиг во имя материнского спокойствия.
Аня проводила мужа до дверей, дождалась, пока стихнет шум лифта, и повернулась к Алисе.
— Дочь, ты завтра свободна?
— Ну, типа того. А что? Опять на даче твои сорняки полоть?
— Нет, Алиса. Завтра мы будем заниматься восстановительной справедливостью. И мне понадобится твоя помощь. И, возможно, твои друзья с машиной.
— Ма, ты что-то задумала? — в глазах дочери блеснул интерес. — Ты выглядишь как злодей из мультиков Marvel.
— Хуже, Алиса. Я выгляжу как женщина, у которой отобрали забор.
Весь день Аня провела на телефоне. Она обзвонила всех своих знакомых, включая соседа по даче, дядю Витю, у которого был старенький, но бодрый грузовичок. Затем был звонок тому самому Сергею-сварщику.
— Сереж, привет. Это Аня. Слушай, тут концепция изменилась... Да, Глеб завтра приедет, но работать вы будете не там. Нет, не в Малых Грязях. Понимаешь, тут такая ситуация...
Сергей долго слушал, потом хмыкнул, потом заржал в трубку так, что Ане пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Анна Львовна, ну вы даете! — пробасил он. — Это ж чистый Шекспир. Или даже Гайдай. Ладно, я в деле. Всё равно мне Глеб аванс выдал, надо отрабатывать. Куда подъезжать?
— Завтра в семь утра на развилке у старого элеватора, — скомандовала Аня. — И возьми побольше отрезных дисков для болгарки. Работы будет много.
Вечером Аня заглянула в кошелек. Денег было в обрез — остатки зарплаты до конца месяца. Но она достала кредитку, которую держала на самый крайний случай, и решительно забронировала через интернет огромный баннер с надписью: «С новосельем, любимая мамочка!».
В воскресенье, в пять утра, когда над городом еще висел сизый туман, Аня, Алиса и двое её крепких одноклассников на пошарпанной «девятке» выехали в сторону Малых Грязей. Следом пыхтел грузовичок дяди Вити.
План был прост, как хозяйственное мыло, и столь же эффективен.
Глеб и Нина Павловна в это время мирно спали в своем деревенском доме. Они вчера ударно потрудились: выгрузили все секции, разметили территорию и даже успели вкопать первые пять столбов. Штакетник аккуратными стопками лежал во дворе под навесом, сверкая своей матовой поверхностью.
— Быстрее, ребята, — шептала Аня, пока Алисины друзья и дядя Витя споро грузили штакетник обратно в грузовик. — Тише, тише. Сергей, ты столбы-то не выкапывай, просто спили их под корень, потом новые приварим.
Сергей работал виртуозно. Его болгарка визжала совсем негромко (по крайней мере, так казалось Ане в предрассветной тишине), искры летели в разные стороны, как праздничный фейерверк. В течение часа весь забор, включая саморезы, лаги и даже начатую банку краски, которую Нина Павловна уже приготовила, был погружен в машину.
На месте вкопанных столбов остались лишь аккуратные металлические «пеньки» в земле.
— А теперь — финальный штрих, — Аня развернула припасенный баннер.
Они растянули его между двумя старыми яблонями прямо перед окнами дома свекрови. Огромные буквы гласили: «С новосельем, любимая мамочка! Но помните: забор — дело наживное, а совесть — она навсегда».
Когда грузовик дяди Вити, груженный металлом, скрылся за поворотом, Аня почувствовала невероятную легкость. Как будто она сбросила не только этот забор, но и лет десять лишнего груза.
— Ма, ты понимаешь, что сейчас будет? — шепотом спросила Алиса, запрыгивая в машину. — Бабушка же нас проклянет до седьмого колена. А папа... папа просто в обморок упадет.
— Ничего, Алиса. Помидоры их спасут. У них же есть тридцать банок лечо, — Аня нажала на газ. — Поехали на нашу дачу. У нас сегодня большой объем работ.
К десяти утра на Анином участке кипела работа. Сергей-сварщик, вдохновленный авантюрой, работал как стахановец. К обеду первая сторона забора уже стояла — ровная, гордая, идеально серая. Аня ходила между грядками с пионами и чувствовала, что земля под ногами стала какой-то особенно устойчивой.
Глеб позвонил в час дня. Сначала в трубке была тишина, потом какой-то невнятный хрип, и наконец — вопль раненого бизона.
— Аня! Где забор?! Куда он делся? Мы проснулись, вышли на крыльцо, а там только баннер и дырки в земле! Ты что наделала? Маме плохо, она капли пьет!
— Глеб, дорогой, не кричи, — Аня спокойно отпила глоток чая из термоса. — Забор вернулся на родину. В свою юрисдикцию. Он просто очень скучал по моим пионам.
— Ты его украла? У собственной свекрови? — Глеб задыхался от возмущения. — Мы тут столбы вкапывали, мы старались!
— Глебушка, ну ты же сам сказал: «Забор — это железяка, а мир в семье — это святое». Вот я и восстановила мир в своей душе. А маме передай, что баннер я ей дарю. Он красивый, яркий, козы Петровича точно оценят. И про забор не волнуйся — ты же обещал, что мы на него еще подкопим. Вот начни прямо завтра.
— Да как ты... как ты могла?! Я сейчас приеду!
— Приезжай, — согласилась Аня. — Заодно посмотришь, как красиво у нас теперь. Сережа как раз заканчивает ворота. Кстати, он сказал, что твой вчерашний аванс он засчитал как компенсацию за вредность условий труда. Так что за установку мне пришлось доплатить из своих.
Она положила трубку и посмотрела на Алису, которая азартно фотографировала новый забор для соцсетей.
— Ну что, дочь, справедливость торжествует?
— Ма, ты просто легенда. Пацаны в школе не поверят.
Но триумф Ани был прерван неожиданным звуком. К её даче, громко сигналя, подкатила старая «Нива» соседа Виктора. Он высунулся из окна, лицо его было бледным.
— Анька, беда! Там твой Глеб... он не один едет. Он Нину Павловну везет, и с ними участковый! Я на заправке их видел, они там что-то про кражу имущества орали на всю округу!
Аня медленно поставила чашку на столик. Участковый? Это уже было серьезно. Но муж и представить не мог, что удумала его жена, когда заказывала в тот вечер не один баннер, а еще кое-что, надежно спрятанное сейчас в багажнике её машины.
Конец 1 части. Вступайте в наш клуб и читайте продолжение по ссылке: ЧАСТЬ 2 ➜