Лариса открыла дверь плечом — в одной руке пакет из «Пятёрочки», в другой сумка с папкой — и сразу упёрлась коленом во что-то жёсткое. Коробка. Не та, что утром стояла у стены, а другая, побольше, с маркером: «дет. комб. 86–92». Пакет выскользнул, кефир стукнулся об пол, покатился. Лариса протиснулась боком мимо картона в собственную прихожую.
Из кухни голос Геннадия:
— Лар, ты? Там ещё одна должна приехать, я сказал на завтра.
Она не ответила. Поставила сумку на тумбу — тумба была завалена чужими накладными и рулоном воздушной плёнки. Сумку пришлось переставить на пол, на свои же туфли.
Это был вторник. Четвёртая неделя.
Когда в начале апреля Геннадий завёл разговор про коробки, он делал это как всегда — мягко и по кругу, не давая за что зацепиться:
— Кристине сейчас правда тяжело. Она после Димки встаёт на ноги, дело нашла, а хранить негде. Ей бы несколько штук до майских. Потом ячейку подберёт.
— Несколько — это сколько?
— Пять-шесть. Максимум семь. Маленькие, в угол войдут.
Лариса не сказала «нет». Сказала: ладно, но до майских и в прихожей у стены. Кристине тридцать, ребёнок трёх лет, развод, однушка в Бирюлёво — ну правда несладко. Лариса сама помнила, как после первого развода просила сестру Ольгу подержать две сумки вещей. Ольга взяла молча, а потом месяц напоминала. Не хотелось быть как Ольга тогда.
На следующий день Геннадий привёз одиннадцать коробок. Лариса пересчитала. Промолчала.
Она даже помогла расставить. Ровненько, по стеночке. Сама. Ещё и пол протёрла, перед тем как чужое ставить.
Вот за это потом было стыднее всего.
Через три дня коробок стало четырнадцать. Две уехали на лоджию — «там обувь, ей нельзя в тепле». Лариса хотела сказать, что на лоджии её гладильная доска и бельё сушится, но Геннадий уже ушёл в комнату. Она подвинула доску, переставила таз.
И было ведь — стыдно признать — что-то вроде важности. Попросили. Без неё не обойдутся. Не как жена, не как бухгалтер, а вот так, по-простому. Это продержалось дня три, пока не позвонили в домофон в половине девятого утра.
Она только вышла из душа, стояла в полотенце. Мужской голос: «Доставка для Кристины, три места». — «Вы ошиблись квартирой». — «Мне этот адрес дали, Кристина подтвердила». Пришлось накинуть халат, открыть. Курьер сунул три пакета, ткнул в свой телефон — «распишитесь» — и ушёл.
Она стояла босиком на холодном полу с тремя чужими пакетами. Как будто она тут работает.
Позвонила Кристине вечером:
— Мне утром три пакета привезли. Я не знала.
— Ой, Лариса Сергеевна, простите, забыла предупредить. Это возвраты, я заберу в пятницу.
— В пятницу — послезавтра?
— Да, после обеда. Спасибо огромное, мне сейчас каждая копейка.
В пятницу Кристина не приехала. Написала в субботу: «Тёмка приболел, на неделе заберу». На неделе — не забрала. Лариса каждый вечер обходила пакеты у дивана, как чужую мебель, которая тут прижилась.
Потом пошли звонки. Курьер в понедельник, курьер в среду, два раза в пятницу. Один раз звонили, когда Ларисы не было, — Геннадий принял, расписался, расставил у стены. Лариса вернулась с работы и прошлась по квартире с карандашом. Двадцать две коробки. Семь пакетов. Рулон плёнки. Два мешка с чем-то мягким. Стопка сложенных картонок — «потом пригодятся под упаковку».
Обувница была задвинута так, что нижний ящик не открывался. Лариса уже неделю разувалась на кухне.
— Гена, это не несколько коробок.
— Ну так вышло, сезон пошёл.
— Мне в прихожей не пройти.
— Через две недели майские, она разгребёт.
— Она и пакеты обещала забрать. Не забрала.
— У неё Тёмка болел.
— Один день. Я в районном чате видела — она в субботу товар выкладывала. У неё там группа на полторы сотни человек.
— Ты следишь за ней?
Она не ожидала этого. Сказала резче, чем собиралась:
— Я не слежу. Я у себя в квартире чужое барахло считаю. Чувствуешь разницу?
— Это не барахло, это её заработок.
— Её заработок — у меня в прихожей. Бесплатно. Ячейка на складе четыре тысячи стоит.
— Вот. Считаешь. А она — моя дочь.
— А квартира — моя.
Геннадий замолчал. Десять лет они жили по правилу, которое вслух не проговаривали: квартира Ларисина. Он сам когда-то шутил: «Я к тебе на постой, хозяйка». Нравилось, что понимает. Сейчас — не смешно.
— Мою квартиру, Гена. И я хочу, чтобы после майских здесь не осталось ни одной коробки.
— Ладно. Скажу ей.
После майских коробок стало меньше на четыре и больше на шесть. Кристина забрала старые, привезла «сезонные». Геннадий:
— Видишь, разгребает. Не может же сразу.
Лариса попробовала по-другому. Перестала открывать. Не отвечала на незнакомые номера. Один раз не открыла домофон три раза подряд — сидела на кухне и слушала звонки.
Вечером сообщение от Кристины: «Курьер не доставил, посылка ушла на сортировку, повторная 340 руб. Можно в след. раз просто открыть? 2 минуты».
Лариса: «Я до шести на работе. Не могу».
Кристина: «Я перенесу на первую половину дня. Папа дома».
Папа принимал. Папа расписывался. Папа ставил у стены. Когда Лариса возвращалась, она каждый раз протискивалась с сумкой над головой, чтобы не задеть стопку.
К концу второй недели мая она уже не раздражалась — она считала. Как на работе, привычно. Двадцать восемь коробок. Одиннадцать пакетов. Шесть курьерских звонков за неделю. Три раза срывалась с обеда — проверить, не бросили ли посылку под дверь. Один раз бросили. Соседка Валентина Петровна из сорок седьмой перехватила на лестнице:
— Лариса, у тебя пакет под дверью лежал, я к стенке подвинула. Что-то каждый день носят. У тебя квартиранты?
Лариса тогда не поняла. Сказала: «Нет, какие квартиранты». Подумала — путает.
Не путала.
Ещё через два дня в районном чате — том самом, на полторы сотни человек — Наташа-соседка скинула ей скриншот. Кристина писала покупательнице: «Можете забрать по адресу Красноармейская 14, кв. 45, вечером с пяти до семи, там всегда кто-то дома». Ларисин адрес. Ларисина квартира. «Всегда кто-то дома» — это она, Лариса, после восьмичасовой смены.
Она перечитала три раза. Потом закрыла телефон и пошла работать. Руки были нормальные, голова ясная, а внутри такое ровное зло, от которого не кричат.
Через день отпросилась с работы — голова разболелась. Пришла раньше. Открыла дверь. Никого, но на кухонном столе чужая кружка. Белая, с розовой надписью. Чай допит до половины, пакетик на блюдце.
Прошла в маленькую комнату. Диван сдвинут к стенке. На полу расстелена плёнка, на ней четыре вскрытые коробки, стопки пакетов с наклейками. Рабочее место. В её комнате. Кресло задвинуто подлокотником в книжную полку.
Позвонила Геннадию.
— Ты давал Кристине ключи?
Молчание. Не удивлённое — выжидающее.
— Лар, я дал ей запасной комплект. Она заезжает забрать заказы, когда нас нет. Так удобнее, не надо подстраиваться.
— Когда?
— В начале мая.
— Две недели. Мои ключи, от моей квартиры, без разговора.
— Она не чужая.
— Она двигает мебель в моей комнате. Она здесь работает. У неё тут кружка своя, Гена.
— Ну она специально свою принесла, чтобы ваши не брать.
— А. Тогда всё в порядке, конечно.
— Не надо так, Лар. Она заехала на час, заказы разобрала, уехала. Ничего не сломала.
— Я не про сломала. Я про то, что ты за меня решил. Молча.
— Я думал, тебе всё равно, раз в дневное время.
— Ты не думал. Ты знал, что я скажу нет. Поэтому не спросил.
Он не ответил.
Вечером пришёл, сел на кухне. Помолчал. Потом — тем своим ровным тоном, от которого Ларису уже мутило:
— Насчёт ключей — надо было спросить, признаю. Но ты знаешь Кристинку. Ей до лета дотянуть, а там возьмёт помещение. Мы с ней прикинули: если лоджию чуть освободить под летнее, а маленькую комнату временно — она бы раз-два в неделю приезжала, собирала и увозила. Через месяц-полтора снимет точку.
— Вы с ней прикинули.
— Поговорили.
— Мою комнату. С моим столом.
— Ну там всё равно место простаивает, ты же вечерами в большой сидишь.
Лариса несколько секунд смотрела на него. Он сказал это спокойно. Как очевидное. Её комната — «простаивает». Как складское помещение, которое неэффективно используется.
— Гена, ты только что сказал, что моя комната простаивает.
— Я не так имел в виду.
— Именно так. Ты и Кристина уже посчитали, какие метры у меня свободны. И решили, что ей нужнее.
— Тебе что, жалко прихожей для родной девочки? Ей тридцать лет, развод, ребёнок, она пытается заработать. А ты — коробки считаешь.
— Я не коробки считаю. Я считаю, сколько раз меня спросили. Получается ноль.
Три года назад Кристина попросила денег на залог за съёмную. Геннадий снял тридцать тысяч из общих накоплений, Лариса узнала из выписки. Тогда тоже: «Лар, она мой ребёнок, я думал, ты поймёшь». Поняла, проглотила. Год назад — четыре колеса зимней резины «временно» на лоджию. Простояли восемь месяцев. Всегда одно и то же: просьба, жалость, молчание вместо ответа, расползание. А потом Лариса — плохая, потому что заметила.
Потом был день с самовывозом.
Лариса пришла с работы. В прихожей женщина лет тридцати пяти с девочкой. Девочка ковыряла скотч на коробке. Женщина посмотрела на Ларису и сказала:
— Здравствуйте. Мне Кристина написала забрать. Комбинезон синий, рост 98.
И ждёт.
Лариса стояла в своей прихожей, с сумкой, в рабочей обуви, потная после дороги. А перед ней покупательница, которая ждёт выдачу.
— У вас там ещё шапочки были, я в чате видела. Можно посмотреть? Кристина сказала, вы покажете.
— Я не покажу. Я не знаю, где что лежит, это не мой товар.
— А. Ну ладно. А комбинезон-то отдадите?
Лариса молча нашла пакет с пометкой «комб. син. 98». Отдала. Женщина взяла, поблагодарила, замялась у двери:
— А примерить негде тут?
— Нет.
Ушли. Лариса закрыла дверь. Постояла. Она — бухгалтер, пятьдесят два года, хозяйка квартиры — только что выдала заказ незнакомому человеку. И ведь выдала. Не сказала: «Я ни при чём, звоните Кристине». Выдала, потому что женщина с ребёнком, неудобно, не объяснять же. Бесила не Кристина, не Геннадий — бесила она сама, с этой своей привычкой сглаживать.
Вечером позвонила Ольге в Тверь.
— Лар, ну чего тянешь? Вывози всё, замок меняй.
— Не могу я так.
— Почему?
— Генка скажет, я его дочь выкинула.
— А она тебя не выкидывает? Из твоей же квартиры?
— Она не выкидывает. Она просто расположилась.
— Помнишь, ты у меня жила две недели, ремонт когда был? Ты мне на третий день сказала полотенце на батарее не сушить. Мне, родной сестре, — на третий день. А этой — второй месяц. Потому что она не моя, а его. И ты боишься, что он её выберет.
— Оль, хватит.
Но попала. Лариса это знала. Не ссоры она боялась. Она боялась увидеть, что для Геннадия она удобная. Квартира удобная, район нормальный, жена терпит. Он, может, и любил по-своему, но ни разу за десять лет не сделал ничего, что было бы ему самому неудобно — ради неё.
Последний разговор с Кристиной — по телефону, четверг.
— Кристин, забери все вещи до воскресенья. Всё.
— До воскресенья никак, у меня отгрузка в понедельник.
— Значит, в субботу.
— Некуда, у меня однушка, Тёмка.
— Сними ячейку.
— Это четыре-пять тысяч, я в минусе.
— Ты полтора месяца используешь мою квартиру бесплатно. Это и есть твои четыре-пять тысяч. Каждый месяц. За мой счёт.
— Ну вы же взрослая женщина. Я в таком этапе сейчас. Не драматизируйте, это логистика. Дайте нормальный срок.
— Воскресенье. И ключи верни.
— Какие ключи?
— Мои. От моей квартиры.
— Я думала, вы знаете.
— Не знала.
— Я поговорю с папой.
— Со мной говори. Воскресенье.
Геннадий вечером:
— Кристина звонила, плачет. Ты ей ультиматум?
— Срок.
— Не успеет за два дня.
— Она каждую неделю завозила. Значит, вывезет.
— Ей помощь нужна.
— Ей бесплатный склад нужен.
— Ну ладно, ключи — это я неправильно. Но не выбрасывать же товар.
— Я даю два дня. Это больше, чем она давала мне, когда завозила без звонка.
— Ты сама согласилась.
— На семь коробок до майских. Их двадцать восемь, и у меня в комнате рабочее место с чужой кружкой.
Он помолчал. Потом:
— Если так с ней поступишь — она запомнит.
— Пусть.
— И я запомню.
— И ты.
В субботу Лариса встала в шесть. Геннадий спал. Она надела куртку — впервые за месяц сняла с крючка нормально, без того чтобы выдёргивать из-под чужих пакетов. Дошла до хозяйственного. Личинка для замка — четыреста восемьдесят, модель помнила, сама меняла шесть лет назад.
Вернулась. Геннадий на кухне.
— Ты где была?
— Личинку купила.
— Какую личинку?
— Для замка.
— Зачем?
— Потому что у чужого человека ключи от моей квартиры.
— Она вернёт.
— Я не знаю, сколько копий. Знать не хочу.
— Лариса, я не смогу это объяснить дочери.
— Скажи как есть: хозяйка поменяла замок.
— Это жестоко.
— Нет. Жестоко — это когда чужой бизнес заселяют к тебе домой и ждут, что скажешь спасибо.
Личинку поменяла сама. Отвёртка с антресолей, три винта, видео в телефоне. Вынула, вставила, проверила. Два ключа. Один себе. Второй — в конверт, подписала, убрала в тумбу.
Потом — коробки. Каждую подняла, переставила к входной двери. Не торопясь, по одной. Пересчитала: двадцать восемь коробок, одиннадцать пакетов, два мешка, рулон, стретч, маркеры, накладные, картонки. Сфотографировала. Общий план и каждый ряд.
Грузовое такси. Каблук до Бирюлёво — тысяча четыреста.
Написала Кристине: «В 14:00 грузовое привезёт все вещи. Будь дома. Не будешь — у подъезда».
Кристина перезвонила:
— Вы не имеете права!
— Возвращаю целым, с фото.
— Мне некуда!
— Ячейка. Могу скинуть адреса.
— Я папе позвоню!
— Звони.
Папа — через четыре минуты:
— Лариса, ты что делаешь?
— Возвращаю чужие вещи.
— Без её согласия?
— Ты ей ключи дал без моего.
Тишина. Потом:
— Я заберу свои вещи. Побуду у Кристины.
— Новый ключ на тумбе, в конверте.
— Ты хоть понимаешь, что ты семью рушишь?
Вот так. Она — рушит. Не он, когда отдал ключи. Не Кристина, когда устроила склад. Лариса рушит, потому что перестала терпеть.
— Не знаю, Гена. Но так — не могу больше.
Грузчик приехал в два десять. «Лифт?» — «Нет, второй этаж». — «Нормально». Четыре ходки. «Это всё?» Она зашла в маленькую комнату — на полу плёнка и два пакета. Вынесла сама.
Проводила машину. Вернулась.
Прихожая пустая. Обувница ровно, ящик открывается. На тумбе — перчатки, ключи, расчёска. На вешалке — куртка и плащ. На лоджии — доска, таз, верёвка.
В маленькой комнате двинула диван на место. Кресло — к стене. На столе ручка, блокнот, лампа.
Конверт на тумбе нетронутый. Геннадий не приехал.
Лариса достала из шкафа весенний шарф — его задвинули в апреле, когда расчищали место. Повесила на крючок. Расправила. Потом открыла нижний ящик обувницы — тот, который полтора месяца не открывался — достала свои балетки, поставила ровно на полку.
На кухне гудел холодильник. Сверху двигали мебель.
Балетки были пыльные. Лариса взяла тряпку с полки, села на табуретку в прихожей и начала их протирать.