Потом, когда всё закончилось, Алиса долго сидела на крыльце и смотрела, как машина — старая, разбитая, набитая под завязку — выруливает с участка и исчезает за поворотом просёлочной дороги. Руки у неё всё ещё слегка дрожали. Не от страха, не от злости, а от того острого, почти физического облегчения, которое бывает, когда долго сдерживаешь что-то внутри, а потом наконец выпускаешь.
— Уехали, — сказал Миша, выйдя следом.
— Уехали, — повторила она.
Он сел рядом, плечом к плечу, и они молчали. В саду пахло скошенной травой и смородиной. Стрекотали кузнечики. Только вот Алиса никак не могла унять эту дрожь в пальцах и думала об одном: как же всё-таки это получилось? Как милые, простоватые люди превратились в чужих, в почти врагов, и как ей, человеку, который терпеть не может скандалов, пришлось стоять посреди собственного участка и бросать им в лицо слова, которые она никогда не думала, что скажет родственникам мужа?
Но давайте по порядку.
Всё началось с телефонного звонка в середине июня.
Миша разговаривал на кухне, и Алиса краем уха слышала его голос — сначала удивлённый, потом постепенно теплеющий, добродушный. Она резала помидоры для салата и не особенно прислушивалась. Когда он вошёл, лицо у него было такое, какое бывает у людей, когда они уже приняли решение, но ещё не знают, как его преподнести.
— Это Лёха звонил, — сказал он. — Двоюродный брат.
— Помню, — кивнула Алиса. — Тот, что с Урала?
— Ну да. Он тут с семьёй едет в сторону Москвы. Хочет заехать, повидаться. Я давно его не видел, лет, наверное...
— Миш.
— Что?
— Ты уже сказал «да», да?
Он виновато улыбнулся. Улыбка у него была такая — детская, немного растерянная, — которой он умел обезоруживать её в любой ситуации. Алиса вздохнула и отложила нож.
— На сколько дней?
— Ну, дня на три. Может, на четыре. Погода хорошая, мы их на дачу можем...
— На дачу, — повторила Алиса. Не вопросительно — утвердительно, с той интонацией, которая означала: я уже смирилась, но я тебе это ещё припомню.
— Там места полно. Лёха нормальный мужик, я тебе говорю. Простой, без выкрутасов. И Танька его — тихая такая, скромная.
— А дети?
— Двое. Школьники. Хорошие дети.
Алиса посмотрела на него долго, потом кивнула и вернулась к помидорам.
— Три дня, — сказала она. — Максимум четыре. И предупреди их заранее, что мы работаем, что каждый день торчать с ними на даче я не смогу.
— Конечно, конечно, — обрадовался Миша и поцеловал её в висок с такой нежностью, что она почти не злилась.
Почти.
Лёха с семьёй приехал в пятницу вечером.
Алиса к тому моменту успела приготовиться — и морально, и буквально: прибрала на даче, постелила в гостевой комнате, купила продуктов. Она умела принимать гостей, любила это дело, если честно, — накрытый стол, разговоры допоздна, ощущение дома, полного людьми.
Лёха оказался именно таким, каким описывал его Миша: крепкий, широкоплечий, громкоголосый, с открытым добродушным лицом. Он обнял Мишу так, что тот крякнул, потом протянул Алисе руку — большую, тёплую, мозолистую.
— Слышал про тебя много хорошего, — сказал он. — Рад познакомиться.
Таня оказалась маленькой, светловолосой, чуть затюканной на вид — из тех женщин, которые привыкли говорить тихо и не занимать много места. Она смотрела на Алису с нескрываемым восхищением, осматривала дачу и ахала.
— Ой, какая красота! Цветы-то, цветы! Это вы сами сажали? Надо же, какие руки золотые.
Дети — мальчишки, один постарше, один помладше — сразу умчались в сад и принялись гонять мяч. Алиса следила за ними из окна с той особой нежностью, которую испытывают люди, у которых пока нет своих детей.
Вечер прошёл хорошо. Они сидели за большим столом на веранде, ели шашлык — Лёха взялся жарить сам и делал это отменно, — пили вино, смеялись. Лёха оказался хорошим рассказчиком, истории у него были смешные, немного бесшабашные. Таня почти не говорила, но улыбалась и подкладывала всем еду. Мальчишки угомонились к ночи и свалились спать прямо в одежде.
— Хорошие люди, — шепнул Миша Алисе, когда они уже лежали в темноте, и в его голосе была такая детская гордость, как будто это он лично воспитал своего двоюродного брата.
— Хорошие, — согласилась Алиса. И не солгала — в ту ночь она правда так думала.
На второй день всё было ещё хорошо. Почти.
Алиса заметила несколько мелочей, которые чуть царапнули — но именно царапнули, не больше. Например, то, что Лёха с утра, не спросив, полез в холодильник и достал её любимый йогурт, который она берегла на завтрак. Или то, что мальчишки — по-прежнему носясь по саду — затоптали грядку с петрушкой. Или то, что Таня, помогая убирать со стола, поставила стопку тарелок так небрежно, что одна соскользнула и разбилась — красивая, из сервиза, который Алисе подарили коллеги.
— Ой, прости, — сказала Таня, и лицо у неё стало таким испуганным, что Алиса только махнула рукой.
— Ничего страшного. Бывает.
Мелочи. Всё мелочи. Она умела не обращать внимания на мелочи.
На третий день мелочей стало больше.
Лёха с утра взял Мишин инструмент — хороший, дорогой шуруповёрт — и полез чинить что-то в своей машине. Инструмент вернул, но в таком состоянии, что Миша только поморщился и ничего не сказал. Потом выяснилось, что мальчишки залезли в Алисин садовый домик и вытащили оттуда сачок для бабочек — детский, с которым она ходила в походы ещё в школе, — и где-то его посеяли. Поискали полчаса и не нашли.
— Ну, сачок, — сказал Миша тихо, видя её лицо. — Алис, это же просто сачок.
— Это память, Миш, — ответила она так же тихо. — Мне его бабушка подарила.
Он замолчал. Она тоже.
За ужином Лёха рассказывал про охоту, и рассказывал хорошо, и Алиса смеялась вместе со всеми. Но что-то уже изменилось — что-то едва уловимое, как запах грозы задолго до первого грома.
На четвёртый день она поняла, что они не собираются уезжать.
Не было никакого объявления, никакого разговора. Просто — Лёха с утра в майке и трениках вышел на веранду с кружкой чая и сел в её любимое кресло с видом человека, который чувствует себя здесь хозяином. Таня начала переставлять что-то в кухне — тихо, деловито, как будто это была её кухня. Мальчишки за завтраком съели последнюю банку варенья, которую Алиса делала сама в прошлом августе — крыжовниковое, с лимоном, по рецепту мамы.
— Вкусное варенье! — сказал старший мальчик. — Вы ещё сделаете?
— Сделаю, — ответила Алиса автоматически и только потом, уже выйдя в сад, остановилась и подумала: а почему, собственно, я отвечаю так, как будто мы живём вместе?
Вечером она осторожно — очень осторожно, выбирая слова — спросила Мишу:
— Они не говорили, когда едут дальше?
— Ну... — он замялся. — Я не спрашивал.
— Может, спросишь?
— Алис, неудобно как-то. Они только приехали...
— Миша, — она посмотрела на него очень серьёзно. — Они приехали четыре дня назад. Ты сам говорил — три-четыре дня. Сегодня четыре.
— Погода хорошая, — сказал он виновато. — Они, наверное, просто...
— Погода хорошая, — повторила Алиса. — Да. Понятно.
Она не стала продолжать.
На пятый день случилось первое настоящее столкновение.
Алиса обнаружила, что Лёха продал на местном рынке её клубнику — ту, которую она хотела собрать для варенья, особый сорт, который привезла из питомника. Просто собрал, погрузил в ящики, отвёз и вернулся довольный.
— Денег немного выручил, — сообщил он за обедом. — Хорошо ягода пошла, быстро всё расхватали. Ещё потом вырастет, клубника несколько урожаев за сезон даёт.
Алиса почувствовала, как у неё перехватило дыхание.
— Лёша, — сказала она, и голос у неё был очень спокойным — так спокойным, что Миша сразу напрягся. — Это была моя клубника. Ты продал мою клубнику.
— Так она же всё равно перезреет, — пожал он плечами. — Жалко добру пропадать. Мы вот с тобой поровну, я думал...
— Ты думал? — Алиса встала из-за стола. — Ты думал, что можно взять мою клубнику и продать её без спроса?
— Ну, Алис, ты чего, — он посмотрел удивлённо, немного обиженно, как смотрит человек, который искренне не понимает, чем он провинился. — Я же помогал. Старался.
— Не надо мне такой помощи.
Она ушла в огород и долго стояла там, глядя на опустевшие грядки. Миша пришёл следом.
— Он не понял, — сказал муж тихо. — Он правда думал, что делает хорошее дело.
— Я знаю, что он не понял, — ответила она. — В этом и проблема.
На шестой день Алиса ходила по своей даче и чувствовала, как дача перестаёт быть своей.
Лёха занял её рабочий стол на веранде — разложил какие-то свои бумаги, зарядники, запчасти. Таня переставила в кухне сковородки «потому что так удобнее». Мальчишки написали краской на заборе какую-то ерунду — «просто так, захотелось». Её любимая садовая лейка куда-то исчезла. В ванной закончилось её мыло, а новое никто не купил. В холодильнике не осталось почти ничего из того, что она закупила.
При этом Лёха был весел и добродушен. Таня улыбалась. Мальчишки носились по саду, смеялись. Они не чувствовали ничего плохого — они просто жили. Обживались. Врастали.
И вот это «врастали» пугало Алису больше всего.
— Миша, — сказала она вечером, когда они остались наедине. — Поговори с ним. Серьёзно. Скажи, что нам нужно своё пространство. Что мы работаем. Что нам надо, чтобы они...
— Уехали, — договорил Миша. Невесело.
— Уехали, — подтвердила она.
— Я поговорю, — пообещал он.
Поговорил. Вернулся с видом человека, который пытался лбом пробить стену.
— Он сказал, что они ещё немного побудут. Погода же хорошая.
— Погода хорошая, — эхом повторила Алиса. — Да. Хорошо.
На седьмой день что-то сломалось.
Алиса вышла утром в сад и увидела, что Лёха с мальчишками разобрали её теплицу — просто так, «она же старенькая, мы хотели починить, а там оказалось...» — и теперь поликарбонатные панели лежали аккуратной стопкой у забора, а там, где стояла теплица, зияла пустота.
В теплице росли её помидоры. Любимый сорт — длинные, сладкие, которые не купишь в магазине. Она ухаживала за ними с марта.
— Мы хотели как лучше, — сказал Лёха, увидев её лицо. — Там несколько панелей потрескались, мы думали...
— Стоп, — сказала Алиса. Голос у неё не дрогнул. — Остановись.
— Да мы починим, не переживай. У Тани брат строитель, он...
— Стоп, — повторила она. — Лёша. Ты разобрал мою теплицу. Без спроса. Мои помидоры теперь под открытым небом.
— Ну это же дача, — он развёл руками. — Тут всё общее, мы же вроде как родня...
— Это не общее, — произнесла Алиса. — Это моё. Это наше с Мишей. Вы гости.
— Какие гости? — и вот тут его лицо изменилось — впервые за все эти дни. Добродушие сошло, как маска. — Мы родня. Я ему брат, понимаешь? Брат. Не гости какие-то.
— Двоюродный брат, — уточнила Алиса. — Которого мы не видели много лет. И который приехал на три дня.
— Так получилось, что задержались, — пожал он плечами. — Погода хорошая, детям нравится...
— Лёша. — Она сделала паузу. — Я прошу вас уехать.
Он смотрел на неё несколько секунд с явным изумлением — не обидой, не злостью, именно изумлением. Как будто такого варианта событий он просто не предусматривал.
— Это Мишина дача тоже, — сказал он наконец.
— Это наша дача. Общая. И мы оба просим вас уехать.
— Миша! — крикнул Лёха, поворачиваясь к дому.
Миша вышел на веранду. Посмотрел на брата, потом на Алису. Помолчал. И сказал:
— Лёх. Алиса права. Нам нужно пространство.
Что-то в лице у Лёхи сделалось жёстким.
То, что было дальше, Алиса потом вспоминала с каким-то сюрреалистическим ощущением — как будто это происходило не с ней, а она смотрела со стороны.
Лёха не уехал. Он пошёл на веранду, сел в её кресло и демонстративно взял газету. Таня замерла на кухне — молчаливая, напуганная, явно не знающая, на чьей она стороне. Мальчишки продолжали бегать по саду, не подозревая ни о чём.
Миша поговорил с братом ещё раз — уже серьёзнее, уже с прямым текстом. Лёха ответил, что никуда не торопится, что приехал повидать брата, что не понимает, чего вдруг Алиса взъелась, что он ничего плохого не делал, что родня должна помогать друг другу, и что если они хотят, чтобы он уехал, — это некрасиво, это по-людски нехорошо.
Разговор зашёл по кругу. Потом ещё раз по кругу. Потом Лёха начал говорить громче — не кричать, но именно так, как говорят люди, которые привыкли давить голосом.
Алиса стояла в дверях кухни и слушала. Таня смотрела в пол. Мальчишки притихли — почуяли.
И вот тогда Алиса поняла, что ждать больше нечего.
Она вышла на веранду. Встала прямо перед Лёхой. Он смотрел на неё снизу вверх — из её кресла, с её дачи — с тем выражением лёгкого превосходства, которое появилось у него в последние дни.
— Лёша, — сказала она. — Последний раз.
— Алис, ну давай без театра...
— Вон, — сказала она, — или я вызову полицию.
В первую секунду он не поверил. Засмеялся — коротко, недоверчиво.
— Это шутка?
— Это не шутка, — ответила она. — Это частная собственность. Вы здесь без разрешения хозяев. Я вызову полицию и скажу, что посторонние люди отказываются покидать мой участок. Это называется самоуправство.
— Посторонние? — голос у него сорвался. — Да ты...
— Таня, — Алиса повернулась к ней. Та вздрогнула. — Пожалуйста, собери вещи.
Таня посмотрела на мужа. Потом на Алису. Потом снова на мужа.
— Лёш, — сказала она тихо. — Может, и правда поедем.
Лёха встал. Долго смотрел на Мишу — тот выдержал взгляд. Что-то в этом взгляде было тяжёлое, такое, что, может быть, закроет эту дружбу навсегда. Алиса это понимала. Миша тоже понимал.
— Хорошо, — сказал Лёха наконец. Голос у него был деревянным. — Едем.
Они собирались долго.
Не специально долго — просто им действительно было что собирать: они успели обустроиться основательно, разложить вещи по всем углам, оставить свои следы в каждой комнате. Алиса ходила по даче и следила, чтобы они не взяли лишнего — и поняла, что правильно делала: Таня тихо, без злого умысла, уложила в свою сумку Алисины ножницы для зелени и маленький керамический горшочек с подоконника.
— Это моё, — сказала Алиса, забирая горшочек.
Таня покраснела. Ножницы тоже вернула — молча, не поднимая глаз.
Мальчишки нашли сачок — он лежал в крапиве за сараем, сломанный, с порваной сеткой. Алиса взяла его, посмотрела и молча положила на скамейку. Не стала ничего говорить — ни мальчишкам, ни их родителям.
Лёха грузил вещи в машину молча, не смотря ни на Мишу, ни на Алису. Таня один раз подошла к Алисе и сказала вполголоса:
— Ты прости, если что не так.
Алиса посмотрела на неё — на это усталое, виноватое лицо — и почувствовала что-то, похожее на жалость. Таня была не виновата. Таня просто жила с Лёхой и давно научилась не замечать того, что он делает.
— Всё хорошо, — сказала Алиса. И отчасти не солгала.
Потом машина — старая, разбитая, Лёхина машина — медленно выехала с участка. Мальчишки помахали из окна. Алиса помахала в ответ — на них она не злилась.
Они сидели на крыльце, плечом к плечу.
— Ты правильно сделала, — сказал Миша наконец.
— Я знаю, — ответила Алиса.
— Он обидится. Может, надолго.
— Я знаю.
— Мне жаль.
— Мне тоже, — сказала она. И это была правда.
Но жалеть можно о многом. Это не значит, что надо было молчать.
Миша взял её за руку. Они сидели и смотрели, как солнце опускается за яблони, и дача снова пахла смородиной и покоем, и кузнечики стрекотали, как ни в чём не бывало.
— Ты была как прокурор, — сказал Миша с лёгкой улыбкой.
— Мне не нравится быть прокурором. — Она помолчала. — Не думала, что избавиться от родни будет настолько сложно.
— Это потому что родня, — сказал он. — С чужими проще. Чужих не жалеешь.
Алиса кивнула. Дрожь в руках прошла — незаметно, сама собой. Вечер был тихим и тёплым, и где-то в саду, под забором, наверняка спрятался в траве её сачок с порванной сеткой, и она его починит, и клубника вырастет снова, и теплицу они восстановят.
Всё можно восстановить. Почти всё.