Представьте, что вы просыпаетесь и понимаете: ваше имя, ваша профессия, ваши воспоминания о детстве — всё это установка. Чужая программа, загруженная в ваш мозг. И единственный, кто знает правду, — человек, который спал с вами в одной постели три года.
Рука на плече
Я не отшатнулась. Не закричала. Когда страх переходит определенную границу, тело перестает подчиняться. Ты превращаешься в соляной столб, который только смотрит и слушает.
— Отвезти меня домой? — повторила я. Голос был чужим, как будто говорил кто-то другой. — Глеб, я дома. Это мой дом. Я выбрала каждый квадратный метр.
Он убрал руку. Встал. Подошел к окну и раздвинул шторы.
Луна висела низко, и в ее свете его профиль напоминал античную статую — прекрасную и безжизненную.
— Ты правда веришь, что сама выбрала эту плитку? Эти обои? Эту планировку? — он не оборачивался. — Лера, посмотри на этот дом. Посмотри внимательно. Ты когда-нибудь задумывалась, почему в нем нет зеркал?
Я замерла.
В доме действительно не было зеркал. Ни одного. Когда мы въезжали, Глеб сказал, что зеркала в интерьере — это дурной тон, что настоящий дизайнер использует поверхности. Я согласилась. Я думала, что это моя идея.
— Ты сказал, что это модно, — прошептала я.
— Я сказал то, что нужно было сказать. Чтобы ты не увидела.
— Не увидела что?
Он повернулся. Его лицо было спокойным, но под спокойствием чувствовалась огромная, неподъемная усталость.
— Себя, Лера. Настоящую себя.
Я вспомнила свое отражение. Мне было лет шесть или семь. Я стояла перед большим зеркалом в бабушкиной прихожей. Смотрела на девочку в розовом платье. А потом зеркало треснуло. Прямо посередине, без всякого удара. Бабушка выбежала, увидела трещину и побледнела. Она сняла зеркало со стены и вынесла. Больше я его не видела.
— Ты несешь какую-то чушь, — я села на кровати, чувствуя, как кружится голова. — Я нормальный человек. У меня есть диплом, портфолио, клиенты. Ты сам меня нанял три года назад!
— Я нанял тебя, потому что мне сказали тебя найти, — его голос стал жестче. — Потому что ты сбежала, а ты нужна была живой и невредимой. И потому что если бы я не нашел тебя первым, тебя нашли бы другие. И они бы не стали с тобой церемониться.
Дети заворочались. Марта что-то пробормотала во сне, прижалась ко мне. Я машинально накрыла ее одеялом, чувствуя, как маленькое тельце дрожит.
— Ты работаешь на тех, от кого я сбежала? — мой голос сорвался.
— Я работаю на тех, кто тебя создал, — ответил Глеб.
Слово, которое изменило всё
Я смотрела на него и не узнавала. Не потому, что он изменился. А потому, что я вдруг поняла: я никогда его не знала. Три года брака, общие дети, совместные утра — всё было декорацией. Искусно построенной, убедительной, но фальшивой.
— Создал? — переспросила я. — Глеб, я родилась. У меня есть мать. Она умерла, когда мне было два года. Меня воспитывала бабушка.
— Твоя бабушка была смотрительницей, — сказал он. — Ей заплатили. Хорошо заплатили. Она должна была следить, чтобы ты не выходила за пределы. Чтобы не видела своего отражения. Чтобы не… не включалась.
— Не включалась во что?!
Он замолчал. Подошел к прикроватной тумбочке, открыл ящик, который я считала своим. Достал оттуда папку. Кожаную, темно-синюю, с тиснеными буквами, которых я не могла разобрать в темноте.
— Это твое дело, — сказал он. — Твое настоящее дело.
Он бросил папку на кровать. Я не притронулась к ней.
— Почему ты показываешь это сейчас? — спросила я. — Зачем ты ждал три года?
— Потому что они нашли тебя, — его голос дрогнул впервые за этот разговор. — Я думал, что смогу защитить. Что если мы будем жить тихо, если я запру тебя в этом доме без зеркал, без триггеров… но они нашли. И теперь у меня нет выбора.
— Кто они?
— Те, кто заплатил за твое создание. Лаборатория. Институт. Не важно, как они называются. Важно, что они хотят забрать тебя обратно. А тебя… тебя нельзя отдавать.
Я посмотрела на папку. Мои руки тряслись, когда я протянула их к ней.
— Не открывай, — вдруг резко сказал Глеб. — Не сейчас. Пожалуйста. Дай мне сначала вывезти детей.
— Что?
— Они будут здесь через час. Я знаю. Они дали мне время, чтобы я привел тебя в чувство. Чтобы ты пошла добровольно. Но я не поведу тебя к ним. Я вывезу детей, а ты… ты должна бежать.
Я открыла папку.
Фотография
Первое, что я увидела, была фотография. Старая, выцветшая, с неровными краями. На ней была женщина. Молодая, лет двадцати пяти. Темные волосы, тонкие черты лица, большие глаза.
Мои глаза.
Мое лицо.
Но это была не я.
Под фотографией стояла подпись, выведенная каллиграфическим почерком: «Объект 4-А. Состояние: стабильное. Реакция на раздражители: отсутствует».
Я перевернула фотографию. На обороте была дата. Тридцать лет назад.
Мне было тридцать два.
— Это… — начала я.
— Это твоя базовая модель, — сказал Глеб. — Та, с кого тебя скопировали. Она была донором. Она умерла при родах.
— Я не копия, — прошептала я. — Я человек. У меня есть кровь, кости…
— У тебя есть ДНК, которая была модифицирована в пробирке. У тебя есть имплант в затылке, который подавляет твои… особенности. У тебя есть память, которую тебе записали, как на жесткий диск. И у тебя есть бабушка, которая получала деньги за то, чтобы ты не узнала правды.
Я выронила папку. Фотографии рассыпались по одеялу.
Лица. Много лиц. Женщины, мужчины, дети. Все с одинаковыми глазами. Большими, темными, с каким-то странным, немигающим взглядом.
На одной из фотографий была девочка. Лет пяти. Она стояла в белой комнате, без окон, без мебели. Только голые стены и она. Девочка улыбалась в камеру. Но улыбка была недетской — пустой, механической, как у куклы.
На обороте было написано: «Объект 4-А. Возраст 5 лет. Первая фаза социализации».
Это была я.
Я узнала свои глаза. Свои волосы. Свою родинку над губой.
— Нет, — сказала я. — Этого не может быть. Я помню свое детство. Я помню садик, помню, как бабушка водила меня в парк…
— Твои воспоминания — это файлы, — Глеб говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. — Их загрузили, когда тебе было семь. До этого ты была в институте. В боксе. Ты никогда не была в садике. Ты никогда не гуляла в парке. Твоя бабушка… она была твоим куратором. Она следила, чтобы ты не вспомнила.
Я сжала голову руками. В висках пульсировало, перед глазами плыли пятна. Где-то глубоко, в самой глубине сознания, что-то щелкнуло. Как замок, который открывают неправильным ключом.
*Белая комната. Белый потолок. Белый пол. Я сижу на корточках и рисую пальцем на кафеле. Я рисую дерево. Я никогда не видела настоящего дерева. Но я знаю, как оно выглядит. Мне сказали, как оно выглядит. Голос из динамика: «Объект 4-А, переходим к тесту на эмпатию». Я поднимаю глаза. В углу комнаты стоит девочка. Она плачет. Мне холодно. Я не знаю, почему она плачет. Я не знаю, что такое плач. Я смотрю на нее и чувствую… ничего.*
Я открыла глаза.
— Это правда, — сказала я. Это был не вопрос.
Глеб смотрел на меня с жалостью. Настоящей, живой жалостью. Впервые за всю ночь.
— Да, — сказал он. — Это правда.
Имплант
— Зачем? — спросила я. — Зачем меня создали?
— Затем же, зачем создают любое оружие, — он сел напротив, на край кровати, и я впервые заметила, как он постарел за эту ночь. Седина на висках, морщины у глаз. — Ты — идеальный солдат, Лера. Ты чувствуешь чужие эмоции, но не поддаешься им. Ты можешь убедить кого угодно в чем угодно. Ты можешь войти в любой дом, потому что твое лицо не вызывает подозрений. Ты — живое оружие, которое десять лет назад… сломалось.
— Сломалось?
— Ты влюбилась, — он усмехнулся горько. — В первого же мужчину, который отнесся к тебе как к человеку. Ты сбежала из института. Ты выключила имплант. Ты стерла себе память, чтобы они не могли тебя отследить. Ты создала себе новую жизнь. Ты стала дизайнером интерьеров, Лера. Потому что в боксе, в белой комнате, ты мечтала о цвете. О стенах, которые можно выбрать самой.
Слезы текли по моему лицу. Я не чувствовала их.
— А ты? — спросила я. — Ты кто в этой истории?
Он долго молчал.
— Я охранник, — сказал он наконец. — Меня поставили к тебе, когда тебе было двенадцать. Я следил за тобой через камеры. Я видел, как ты росла. Как училась улыбаться. Как училась плакать. А потом, когда ты сбежала, меня отправили тебя искать. Я искал тебя семь лет.
— И нашел.
— И нашел. И должен был вернуть. Но ты… ты была другой. Ты смеялась. Ты рисовала эскизы. Ты спорила с заказчиками о цвете штор. Ты была живой. В институте ты была идеальной машиной. А здесь… здесь ты была человеком.
Он замолчал. Я смотрела на него и вдруг поняла то, чего не понимала три года.
— Ты не любил меня, — сказала я. — Ты любил ту девочку в боксе. Ту, которая рисовала дерево пальцем на полу.
Он не ответил. Отвернулся.
— Я должен вывезти детей, — сказал он. — Они будут здесь через сорок минут. У тебя есть время.
— Время на что?
— На то, чтобы решить. Ты пойдешь с ними добровольно, или я помогу тебе сбежать.
Я посмотрела на детей. Марк и Марта спали, прижавшись друг к другу. Мои дети. Мои живые, теплые, настоящие дети.
— А они? — спросила я. — Они… они тоже?
— Нет, — резко сказал Глеб. — Они обычные. Они от меня. Они — единственное настоящее, что у тебя есть.
Я взяла папку. Перелистала фотографии. На последней была я. Совсем маленькая, в белом боксе. Рисую пальцем на полу.
Под фотографией была подпись: «Объект 4-А. Первая попытка творческой активности. Зафиксировано отклонение от программы».
Я посмотрела на свои руки. На пальцы, которые сейчас держали фотографию. Те же самые пальцы, которые тридцать лет назад рисовали дерево.
— Я не пойду с ними, — сказала я. — И я не буду бежать.
Глеб обернулся.
— Лера…
— Они придут за мной, — я встала. Ноги держали. Голова была ясной. Впервые за всю ночь — абсолютно ясной. — Они будут здесь через сорок минут. Ты вывезешь детей. А я их встречу.
— Они убьют тебя.
— Они не убьют оружие, которое стоит миллионы, — я улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но настоящей. — Они заберут меня. Вставят новый имплант. Сотрут память. И я снова стану Объектом 4-А.
— Нет, — Глеб встал, схватил меня за плечи. — Я не позволю. Я вывезу детей, вернусь и…
— И что? Ты один против них? Ты знаешь, сколько их будет.
Он молчал. Я видела, как его глаза наполняются слезами. Впервые за три года я видела его настоящим.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Не ту девочку в боксе. Тебя. Которая спорит о шторах. Которая кормит детей кашей. Которая боится темноты.
Я коснулась его лица. Пальцы скользнули по щеке, по влажной дорожке слезы.
— Тогда сделай то, что я прошу, — сказала я. — Увези детей. Спрячь их. Чтобы они никогда не узнали, кем была их мать на самом деле.
Я наклонилась к детям. Поцеловала Марка в лоб. Потом Марту. Вдохнула их запах — молоко, сон, детство.
— Я сделаю так, что они заберут меня, — сказала я. — А потом… потом я найду способ вернуться.
Глеб смотрел на меня. Я видела борьбу в его глазах. Мужчина, который должен защищать. И человек, который знает, что защита — это иногда умение отпустить.
— Обещай, — сказал он. — Обещай, что вернешься.
— Обещаю.
Он подхватил Марка на руки. Мальчик заворочался, но не проснулся. Я взяла Марту, прижала к груди, чувствуя, как ее сердечко бьется ровно и спокойно.
Мы спустились вниз. Глеб открыл гараж. Машина стояла заведенная — он подготовил всё заранее.
Я уложила Марту в автокресло. Поправила одеяло.
— Лера, — позвал Глеб.
Я обернулась.
Он стоял у капота, держа в руке мой телефон.
— Ты отправила сообщение, — сказал он. — Номер, который ты набрала… Кому ты написала?
Я замерла. Я помнила, что отправила сообщение. Но номер… я не помнила номер. Я не помнила, кому написала. Я не помнила, что набирала.
— Я не знаю, — сказала я правду.
Глеб открыл телефон, посмотрел на экран. Его лицо изменилось. Стало серым, каменным.
— Что там? — спросила я.
Он повернул ко мне экран.
В сообщениях был один исходящий. На номер, который начинался с кода, которого я не знала.
И текст.
«Он нашел меня. Я знаю, где ты. Приезжай».
Ответ пришел через минуту после отправки. Я не видела его раньше. Но Глеб видел сейчас.
Ответ гласил: «Мы уже здесь, дочка».
Я посмотрела на экран. На слово «дочка».
В голове что-то взорвалось. Белый свет. Белая комната. Голос из динамика: «Объект 4-А, представьтесь». И мой голос, детский, механический: «Меня зовут Лера. Моя мама умерла. Моя бабушка меня любит».
Ложь. Всё ложь.
Я подняла глаза на улицу.
В дальнем конце двора, у самого забора, стояла машина. Черная, без опознавательных знаков. Фары не горели. Мотор не работал.
Но я знала: они там. И они ждали.
Ждали, когда я пойму. Когда сломаюсь. Когда приду сама.
— Уезжай, — сказала я Глебу. — Сейчас же.
— А ты?
— Я встречу их.
Глеб сел за руль. Завел мотор. Выехал из гаража, развернулся.
На секунду наши глаза встретились.
— Я вернусь за тобой, — сказал он. — Клянусь.
— Я знаю.
Машина выехала за ворота и исчезла в предрассветной мгле.
Я осталась одна.
Стояла на пороге дома, который никогда не был моим, смотрела на черную машину у забора.
В ней зажегся свет. Дверь открылась.
Из машины вышел мужчина. Высокий, седой, в темном пальто. Он смотрел на меня так, как смотрят на собственность, которую долго искали и наконец нашли.
— Здравствуй, Объект 4-А, — сказал он. — Соскучилась по дому?
Я не ответила. Я смотрела на его лицо и чувствовала… ничего. Абсолютно ничего. Как в белой комнате. Как тогда, когда девочка плакала в углу, а я не знала, что такое слезы.
Имплант отключался. И вместе с ним отключалась я.
— Пойдем, — сказал мужчина. — Нам предстоит долгая работа.
Я сделала шаг вперед.
А потом я услышала звук.
Сзади, из дома, донесся треск. Я обернулась.
В окне спальни, на втором этаже, загорелся свет. Яркий, белый, режущий глаза.
Я не включала свет.
Мужчина в пальто замер. Его лицо исказилось.
— Что это? — спросил он.
Я не знала.
Но в следующую секунду стекло в спальне треснуло. Без всякого удара. Прямо посередине. Как в детстве. Как то зеркало в бабушкиной прихожей.
Из трещины хлынул свет. И в этом свете я увидела силуэт.
Женский. Тонкий. С длинными темными волосами.
Она стояла в окне и смотрела на меня.
У нее было мое лицо.
То самое, с фотографии. Лицо донора. Лицо женщины, которая умерла тридцать лет назад.
Она улыбнулась. И поднесла палец к губам.
«Тише», — сказала она без звука.
А потом свет погас. И мир погрузился в тишину.
Я стояла посреди двора, между мужчиной из прошлого и домом, в котором жила моя смерть.
И я не знала, кто из них опаснее.
Продолжение следует…
Как вы думаете, что будет в следующей главе?
- Мать vs. Создатель: Женщина в окне — не галлюцинация, а проекция «оригинала», которая каким-то образом сохранилась в доме или в сознании Леры. Она начнет помогать Лере бороться с институтом, используя способности, о которых Лера не подозревает.
- Дом как живой организм: Окажется, что дом был спроектирован не просто как ловушка, а как резонатор — место, где способности Леры (и ее «оригинала») усиливаются. Трещины, вода из пола, отсутствие зеркал — всё это части системы, которая сейчас активируется.
- Двойной обман: Глеб не тот, за кого себя выдает. Он не охранник, а один из создателей проекта. Его «любовь» к Лере — часть программы, а дети — следующий этап эксперимента. Женщина в окне пытается предупредить Леру, но та уже сделала шаг к человеку в пальто, доверившись не тому, кому нужно.