Три года я считал ее предательницей, сбежавшей с чужими деньгами. Сегодня детектив положил на мой стол фотографии. На них была она. И двое детей, которые смотрели на меня моими глазами.
Тень из прошлого
Привезти их. Всех троих.
Московский особняк на Рублевке встретил Германа тишиной. Такой он любил ее — бездушной, стерильной, подчиняющейся. Никто не встречал его у порога, не задавал глупых вопросов, не напоминал о том, что дом должен быть теплым.
Он вошел в кабинет, бросил ключи от машины на стол. Дорогой кожаный портфель остался висеть на плече — привычка, от которой он не мог избавиться со времен первых стартапов. Контроль. Постоянный контроль над всем, что принадлежит тебе.
На столе уже лежал конверт.
Герман замер на секунду, узнав логотип детективного агентства. Того самого, куда он обратился три месяца назад. Тогда он назвал это «закрытием гештальта». Просто хотел знать, где теперь живет женщина, которая осмелилась исчезнуть из его жизни без объяснений, без прощания, без права на вопрос.
Она ушла в апреле. Я помню этот день, потому что на утро была запланирована сделка на двести миллионов. Я проснулся от того, что в квартире было слишком тихо. Ее вещей не было. Даже зубной щетки. Только запах ее духов остался на подушке, и я, как идиот, проспал с этой подушкой еще три ночи, пока не приказал горничной выбросить постельное белье.
Он сел в кресло, не торопясь вскрывать конверт. Взял бокал, налил виски. Сделал глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по горлу. Потом еще один.
И только тогда разорвал плотную бумагу.
Первое, что выпало на стол, — фотография. Она стояла на каком-то пляже, в простом льняном платье, с растрепанными ветром волосами. За три года почти не изменилась. Только глаза стали другими. Спокойными. Даже счастливыми.
Герман усмехнулся. Значит, смогла. Сбежала от него и обрела счастье. Какая ирония.
Он отложил первое фото и взял следующее.
И тут бокал с виски замер в дюйме от его губ.
На снимке была Моника. Но не одна. Рядом с ней, держась за руки, стояли двое маленьких детей. Мальчик и девочка. Трех лет, определил он на глаз. Мальчик был серьезным, с темными волосами и глазами, которые смотрели прямо в объектив. Девочка улыбалась, показывая пальцем на что-то за кадром.
Герман перевернул фотографию. На обороте детектив оставил пометку: «Марк и Марта Журавлевы, 3 года. Дата рождения: 17 ноября».
Сердце ударило где-то в ребра, разрывая привычный ритм.
Он начал листать дальше. Фотографии сыпались одна за другой: дети на качелях, дети в песочнице, Моника, несущая обоих на руках. На одном снимке мальчик поднял голову, и свет упал на его лицо так, что стали видны все черты.
Лоб. Скулы. Разрез глаз.
Герман медленно поставил бокал на стол, чувствуя, как пальцы начинают дрожать. Этого не могло быть. Не должно было быть.
Он схватил телефон, набрал номер детектива.
— Это Леонов. Я смотрю отчет. Что за дети?
— Двойня, Герман Борисович, — голос детектива был спокойным, будничным. — Мальчик и девочка. По нашим данным, родились через четыре месяца после того, как Моника Ветрова… то есть Журавлева, покинула Москву.
— Вы утверждаете, что…
— Я утверждаю, что они ваши, — перебил детектив. — Сроки идеальные. Визуальное сходство очевидное. Можем провести ДНК-экспертизу, но, если позволите, это будет пустой тратой ваших денег.
Герман медленно положил трубку.
В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды, каждая из которых падала в бездну осознания.
Она была беременна. Когда уходила, она была беременна. Моими детьми. Моими.
Он закрыл глаза, и память вытащила из темноты ту самую ночь. Последнюю. Она стояла в прихожей, освещенная только тусклым светом ночника. Он помнил, что проснулся от ее взгляда. Она смотрела на него так, словно прощалась навсегда. А он тогда подумал: очередная женская истерика. Отвернулся к стене и снова заснул.
А она ушла.
Ушла, унося под сердцем его детей.
Герман медленно поднялся. Подошел к окну, в котором отражался его собственный силуэт — высокий, жесткий, идеально выбритый. Идеальный портрет человека, который контролирует всё.
Которого нельзя обмануть.
Которого нельзя бросить.
— Дура, — прошептал он, глядя на свое отражение. — Какая же ты дура, Моника.
Гнев накатил волной, затопил грудную клетку, сдавил горло. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал такое. Потеря контроля. Самая страшная для него потеря.
Он развернулся, одним движением смахнул со стола все бумаги. Конверт, фотографии, отчет — все полетело на пол. Бокал с остатками виски разбился о паркет, оставляя темное пятно.
— Она скрывала от меня детей, — проговорил он вслух, проверяя слова на вкус. — Три года. Три года они росли без меня.
И вдруг среди хаоса, в который превратился его идеальный кабинет, он увидел одно фото. Оно упало отдельно от других, ближе к двери. Моника сидела на крыльце какого-то деревянного дома, а на коленях у нее сидели оба ребенка. Мальчик прижимался к ее груди, девочка тянула ручонки к солнцу.
Она улыбалась. Так, как никогда не улыбалась рядом с ним.
Герман наклонился, поднял фотографию. Всмотрелся в лица детей.
Мальчик. Его копия. Тот же упрямый подбородок, та же привычка сдвигать брови к переносице. Даже сейчас, в три года, он смотрел в камеру так, словно оценивал мир вокруг и находил его недостаточно совершенным.
Девочка. Светлее, мягче чертами. В ней угадывалась Моника. Но глаза… глаза были его. Холодные, серые, с цепким взглядом человека, который привык получать желаемое.
— Марк и Марта, — повторил он имена, пробуя их на вкус. — Мои дети.
Он вернулся за стол, сел в кресло, все еще сжимая фотографию в руках. Телефон уже лежал на столе. Нужно было позвонить юристам. И службе безопасности. И, возможно, кое-кому еще.
Но сначала — ответить ей.
Не той Монике, которая сейчас пьет кофе на веранде своего деревянного дома. А той, которая посмела украсть у него три года. Три года, которые он мог бы провести с сыном и дочерью.
Пальцы набрали номер, который детектив приложил к отчету. Номер, который он запрещал себе искать три года.
Сообщение было коротким. Всего четыре слова. Но в них была вся его ярость, вся боль, все желание сделать ей больно так же, как сделала она.
«Он знает, где ты».
Он отправил. И сразу же набрал другой номер.
— Служба безопасности? Леонов. Мне нужна машина. И люди. Четверо, надежных. — Его голос был спокойным, даже скучающим. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. — Координаты я сброшу. Задача: привезти их. Всех троих. Живыми и невредимыми.
Он отключил звонок и откинулся в кресле.
На полу кабинета все еще валялись разбросанные фотографии. Детский смех, которого он никогда не слышал. Первые шаги, которых не видел. Первые слова, которые были сказаны не ему.
— Ты думала, что сможешь спрятать их от меня, Моника? — проговорил он в пустоту. — Ты думала, что я не узнаю?
Он посмотрел на свое отражение в темном окне. Мужчина в идеальном костюме, с идеальной прической, с идеально спокойным лицом.
Только глаза горели таким холодным огнем, что стекло, казалось, могло треснуть.
— Ты забрала у меня три года. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Теперь я заберу у тебя всё.
Телефон завибрировал. Он посмотрел на экран.
Сообщение от неизвестного номера, но он знал — это она.
«Кто вы?»
Герман усмехнулся. Убрал телефон в карман, не отвечая. Пусть понервничает. Пусть почувствует хотя бы часть того, что чувствовал он, когда проснулся в пустой квартире три года назад.
Потом он поднял с пола уцелевшую фотографию — ту, где Моника сидела на крыльце с детьми. Внимательно посмотрел на лица Марка и Марты.
— Я приду за вами, — сказал он тихо, проводя пальцем по стеклу. — И никакая мать вас от меня не спрячет.
Он взял телефон, открыл чат с неизвестным номером и напечатал одно слово. То, которое заставит ее сердце упать в пятки. То, которое станет началом конца ее маленького счастливого мира.
«Мама».
Отправил. И выключил телефон.
Пусть теперь бежит. Пусть пытается спрятаться. Это только сделает игру интереснее.
А он любил игры, в которых победа была за ним.
Герман подошел к сейфу, встроенному в стену за картиной. Набрал код. Внутри, среди контрактов и акций, лежала старая фотография — Моника в его рубашке, смеющаяся, с растрепанными волосами. Он смотрел на нее три года. Сначала с ненавистью, потом с безразличием, потом — с пустотой. Сегодня он посмотрел на нее в последний раз. Разорвал пополам. Одну половину бросил в камин, другую — спрятал во внутренний карман пиджака. Когда люди привезут ее, он покажет этот кусок фотографии и скажет: «Ты думала, что сможешь начать новую жизнь? Нет. Ты всегда будешь моей».
Продолжение следует…
Как вы думаете, что будет в следующей главе?
Встретятся ли люди Германа с Моникой до того, как приедет Сергей? Как отреагирует Моника на слово «Мама» в сообщении? И что будет, когда Герман сам появится на пороге ее дома, которого она так боялась три года?