Говорят, молодежь нынче пошла не та. Да та она, та самая. Просто раньше лодыри на печи лежали, а теперь в коворкингах сидят с умным видом, пьют латте на миндальном молоке и называют свою лень «поиском ресурса».
Антонина Васильевна, женщина пятидесяти восьми лет, недавно вышедшая на заслуженный отдых с должности старшего технолога ткацкой фабрики, сидела на кухне у сына и предавалась кухонной философии. Перед ней стояла кружка с недопитым зеленым чаем, который на вкус и цвет подозрительно напоминал запаренный березовый веник. Нормальной заварки в доме не водилось, потому что сноха Снежана признавала только «органические травяные сборы», купленные за бешеные тыщи в специальных эко-лавках.
Кухня, как и вся квартира, была оформлена в модном стиле «лофт». В понимании Снежаны это означало ободрать штукатурку до голого кирпича, повесить над столом тусклую лампочку на толстом черном проводе и купить диван из поддонов. В понимании Антонины Васильевны это называлось «ремонт остановился в девяносто пятом году из-за запоя штукатура Петровича».
Но Антонина Васильевна помалкивала. Квартира была в ипотеке. Платил за нее, естественно, её сын Костик, работающий логистом на складе автозапчастей. Костик вообще за всё платил: за кредит на телефон Снежаны (с тремя камерами, чтобы лучше фотографировать свой травяной чай), за доставку готовой еды в коробочках и за робота-пылесоса.
Робот-пылесос, которого Снежана ласково звала Робертом, представлял собой плоский пластиковый блин. Прямо сейчас Роберт жалобно пищал, намотав на свою вращающуюся щеточку забытый Костиком шнурок от кроссовка, и беспомощно бился о носок, стоящий в углу. Носок стоял твердо и непреклонно, как Брестская крепость, удерживая форму за счет двухнедельного слоя засохшей грязи, и Роберт позорно отступал.
Пыль по «лофту» перекатывалась пушистыми шарами размером с хорошее перекати-поле где-нибудь в техасских прериях. В раковине громоздилась гора немытой посуды. Тарелки слиплись так плотно, что их можно было смело использовать в качестве кирпичей при постройке дачного туалета — ни один ураган бы не снес.
— Ох, Антонина Васильевна, — трагично вздохнула Снежана, отрывая взгляд от экрана телефона. У нее были длинные нарощенные ресницы, из-за которых она моргала тяжело и медленно, как сова на зимней ветке. — Я сегодня так выгорела. Прямо с самого утра нет ресурса. Создание контента забирает столько жизненных сил...
Снежана работала «визуализатором смыслов для социальных сетей». Что это такое, свекровь точно не знала, но подозревала, что в советское время за подобную деятельность быстро оформляли пятнадцать суток за тунеядство. В обязанности Снежаны входило красиво раскладывать на столе сухие веточки, фотографировать их в полутьме и писать глубокомысленные тексты о том, как важно «замедляться». Судя по слою пыли на подоконнике, замедлилась Снежана почти до полной остановки жизнедеятельности.
Костик виновато ковырял вилкой остывшие макароны, которые сам же вчера и сварил. На плите уныло стыла сковородка, где когда-то тушился гуляш, но теперь остались лишь присохшие к бортикам кусочки подливки.
— Устаешь, деточка? — участливо спросила Антонина Васильевна, отодвигая ногой особо крупный ком пыли, который попытался заползти ей на туфлю.
— Не то слово! — оживилась сноха, почувствовав благодарного слушателя. — Вот вы, Антонина Васильевна, счастливая женщина. Вы же на пенсии теперь. Лепота! Времени вагон, забот никаких.
Антонина Васильевна приподняла одну бровь. Тридцать лет на производстве, подъем в пять утра, двое выращенных детей, дача, где каждую весну объявляется битва за урожай, и пенсия, ради которой пришлось отдать государству лучшие годы и часть нервной системы. Действительно, лепота.
— И вот я тут подумала... — Снежана поправила идеальный маникюр. — Ты на пенсии, спишь до обеда, а могла бы приезжать к нам полы мыть. Ну, два раза в неделю, например. Вам всё равно делать нечего, а мне помощь. Я бы тогда могла больше времени творчеству уделять. А то эта бытовуха меня разрушает как личность.
На кухне повисла звенящая тишина. Костик перестал жевать. Макаронина предательски повисла у него на губе, но он боялся пошевелиться. Он знал свою мать. Он знал, что сейчас эта милая женщина, которая всю жизнь командовала суровыми мужиками-наладчиками в цеху, может просто испепелить Снежану взглядом. В воздухе запахло грозой. Костик мысленно уже собирал чемоданы и делил имущество.
Антонина Васильевна медленно взяла салфетку, промокнула губы. В её глазах не было ни ярости, ни возмущения. Там плескалась бездонная, ледяная мудрость.
— А знаешь, Снежаночка, — ласково, почти пропела свекровь, — ты совершенно права. Что мне дома-то сидеть, бока отлеживать? Я же от безделья зачахну. Конечно, деточка. Буду приезжать. Прямо с понедельника и начнем.
Костик поперхнулся макарониной. Снежана победоносно улыбнулась, откинулась на спинку стула из поддонов и снова уткнулась в телефон. Она была невероятно горда собой — так ловко делегировать неприятные обязанности бесплатной рабочей силе!
Но муж и представить не мог, что удумала его жена, а наивная девочка с накладными ресницами даже в страшном сне не могла вообразить, какой именно бытовой апокалипсис готовит ей пенсионерка советской закалки...
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ УЖЕ ЖДЕТ ВАС ЗДЕСЬ