Георгий вошел в квартиру без звонка. У него были свои ключи, которые он сделал полтора года назад. Марина тогда даже как-то обрадовалась, восприняла это как знак близости, как шаг к чему-то большему, чем просто встречи у нее дома.
— Ты чего в темноте сидишь? — спросил он с порога, щелкнув выключателем, и его голос прозвучал с легкой ноткой раздражения.
Марина не подняла головы. Она сидела за столом, обхватив ладонями чашку с остатками кофе, и смотрела на царапину на столешнице.
— Марина, я с тобой разговариваю.
Он подошел ближе, и она ощутила знакомый запах — дорогой парфюм, которым он пользовался каждый день, смешанный с запахом его машины, кожи сидений и табака.
— Я не хочу тебя видеть, — сказала она наконец.
Георгий молча прошел к холодильнику, достал бутылку минеральной воды, открутил крышку, сделал большой глоток, и только потом спросил, не поворачиваясь к ней:
— Это что сейчас было?
— То, что ты слышал. Я не хочу тебя видеть. Ни сегодня, ни завтра, никогда.
— Из-за чего? — он повернулся, и она увидела его лицо — смуглое, с крупными чертами, с тяжелым подбородком, который становился еще тяжелее, когда он сжимал челюсть. Глаза, темные, почти черные, смотрели на нее с тем выражением, которое она раньше принимала за страсть, а теперь понимала, что это желание контролировать.
— Из-за всего, Георгий. Из-за того, что два года я жду, когда ты решишься. Из-за того, что ты спишь со мной, а возвращаешься к ней. Из-за того, что твой сын учится в девятом классе, а ты используешь его как оправдание, чтобы ничего не менять. Сколько я слушала твои обещания, что когда сын подрастет ты уйдешь от нее! Сын уже не маленький!
Он яростно поставил бутылку на стол.
— Я тебе тысячу раз объяснял. Давид должен окончить школу, поступить, ему нельзя сейчас этот стресс. Мать с отцом разводятся — у парня крыша едет, оценки летят, потом в армию, и все. Ты не понимаешь, потому что у тебя нет детей.
— У меня нет детей, потому что я ждала тебя, — сказала Марина, и эти слова вырвались из нее раньше, чем она успела их обдумать.
Но, произнеся их, она поняла, что это чистая правда. Та самая правда, в который не признавалась сама себе, на протяжении семи лет, убеждая себя, что ей достаточно его присутствия, его слов по утрам, когда он шептал ей в волосы что-то нежное, а потом вставал, одевался и уезжал к той, кого называл «темной и волосатой». Георгий был армянин и жена его армянка. Он многократно говорил, что он терпеть не может ее волосатость и смуглость. А Марина такая светленькая, что он с ума от нее сходит.
Георгий поморщился, как от зубной боли, и провел ладонью по лицу.
— Мы это уже проходили. Я не держу тебя. Если ты хочешь замуж, выходи. Я тебя не уговаривал ждать.
— Не уговаривал? — Марина подняла голову, и в ее глазах появилась злость, давно копившаяся, выросшая из каждой ночи, которую она провела одна, из каждого утра, когда она вытирала его следы в ванной, из каждого обещания, которое он давал и не выполнял.
— А кто мне говорил: «Ты моя женщина, я о тебе позабочусь»? Кто говорил: «С ней я живу как с соседкой, у нас ничего нет уже семь лет»? Кто говорил: «Как только Давиду исполнится семнадцать, я всё решу»?
— Так и будет.
— Ему пятнадцать, Георгий. Я должна ждать еще два года? А потом ты скажешь: «Надо дождаться, пока поступит», а потом: «Надо, чтобы первый курс закончил», а потом вообще придумаешь что-то новое.
Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Марина смотрела на него и видела мужчину, которому отдала семь лет своей жизни, которого полюбила с какой-то отчаянной силой, потому что он был ярким, страстным. Умел говорить такие слова, от которых у нее подкашивались колени, и умел замолкать вот так — тяжело, непроницаемо, когда разговор становился неудобным.
— Ты хоть понимаешь, — сказала она тихо, — что я делю тебя с другой женщиной? Что каждый раз, когда ты уходишь, я представляю, как ты заходишь в свою квартиру, как ты снимаешь обувь, как ты проходишь на кухню, где она тебя ждет?
— Она меня не ждет, — отрезал он. — Ей все равно. Мы спим в разных комнатах. Я тебе это говорил.
— А ты хочешь, чтобы я в это верила? Женщине все равно, где ночует ее муж? Даже если она его не любит, даже если они просто соседи, ей не все равно. Просто она терпит, как и я. Только я, кажется, начинаю сходить с ума.
Георгий подошел к ней, встал за спиной. Положил руки ей на плечи, тяжелые, уверенные руки, которые она так любила чувствовать на своем теле.
— Ну чего ты накручиваешь себя? — сказал он почти ласково, но в этой ласковости было что-то фальшивое. — Я здесь, с тобой. Я провожу с тобой больше времени, чем с ней. Я сплю с тобой, тебе говорю, что люблю. Что тебе еще нужно?
— Чтобы ты выбрал, — ответила она, сбрасывая его руки с плеч. — Чтобы ты наконец выбрал. Или меня, или ее. Я больше не могу быть твоей любовницей, Георгий. Не могу просыпаться по ночам одна. Не могу слышать, как ты говоришь по телефону с ней при мне и называешь ее «Ануш».
— Ануш мать моего ребенка, — сказал он жестко. — Я не могу с ней не разговаривать.
— Можешь. Ты можешь развестись и жить со мной. Ты можешь разговаривать с ней по телефону, как отец твоего сына, а не как муж, который возвращается домой каждый вечер.
Он отошел к окну, заложил руки за спину, и она увидела в его позе что-то новое. Не раздражение, а что-то похожее на испуг. Георгий, который всегда казался ей уверенным, непробиваемым, вдруг стал выглядеть как человек, который почувствовал, что земля уходит из-под ног.
— Ты хочешь, чтобы я ушел от нее прямо сейчас? — спросил он, не поворачиваясь.
— Я хочу, чтобы ты наконец перестал меня кормить обещаниями. Если ты не собираешься ничего менять — скажи. Я хотя бы буду знать..
— Что знать? — он резко повернулся. — Ты что, думаешь, я с ней разведусь, мы с тобой поженимся, и всё станет идеально? Ты думаешь, она меня просто так отпустит? Ты думаешь, сын меня простит? Ты думаешь, мои родители примут это? Моя мать тебя на порог не пустит.
— А ты объясни матери, — сказала Марина. — Объясни, что не любишь свою жену и она тебе не подходит. Ты сам говорил мне про нее такие слова, после которых мне казалось, что я обязана тебя спасти.
Марина замолчала, потому что перехватило дыхание. Она вспомнила его слова, сказанные в самом начале, когда они только начали встречаться и он был особенно щедр на откровения. Он рассказывал про Ануш с такой неприязнью, с таким презрением, что Марине становилось жаль его. «Темная, волосатая, необразованная, — говорил он. — Никакого развития, никакой женственности. Я женился, потому что надо было, потому что родители настояли. А теперь живу с ней как в тюрьме».
И Марина верила. Она видела себя — светленькую, ухоженную, с высшим образованием, с уютной квартирой, с умением слушать и поддерживать — и думала: конечно, такой мужчина, как Георгий, достоин лучшего. Конечно, он уйдет от жены. Конечно, это не просто интрижка.
— Ты не моя спасательница, — сказал он глухо. — Я не просил тебя меня спасать.
— А что ты просил? — она встала из-за стола, и теперь они стояли напротив друг друга, разделенные двумя метрами кухонного пространства. — Ты просил меня быть тихой, удобной, ждать у телефона? Ты просил меня не задавать лишних вопросов? Ты просил меня радоваться твоим визитам и не замечать, что ты уезжаешь каждый вечер к другой?
— Я живу с ней ради сына.
— Ты спишь с ней? — спросила Марина прямо, глядя ему в глаза.
Георгий отвел взгляд. Это длилось всего секунду, но Марина всё увидела. Она увидела всё, что пыталась не замечать семь лет.
— Я тебе уже говорил…
— Ты мне говорил многое. Я спрашиваю сейчас. Ты спишь с ней?
— Не твое дело, — огрызнулся он.
В его голосе появилась та самая закрытая интонация, после которой она всегда отступала, боясь потерять его окончательно. Но сегодня она уже ничего не боялась.
— Значит, спишь, — кивнула она. — И со мной спишь, и с ней. И у тебя есть дом, где всё привычно, где сын, где родители не осудят, где жена молча терпит, потому что ей деваться некуда. А я твоя отдушина. Твоя белая и чистая, как ты говорил.
— Ты что несешь? — он сделал шаг к ней, и его лицо перекосилось от злости. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Я к тебе прихожу, я тебя содержу, я…
— Ты меня содержишь? — возмущенно перебила Марина. — Ты купил мне пылесос на день рождения и два раза заплатил за продукты, когда у меня была задержка зарплаты. Я сама себя содержу и сама плачу за квартиру. Ты здесь гость, Георгий. И я больше не хочу, чтобы ты был моим гостем.
Она подошла к входной двери, открыла ее и встала на пороге, глядя на него.
— Уходи.
— Ты с ума сошла? — он стоял посреди кухни, и его массивная фигура казалась еще больше в маленьком пространстве. — Из-за чего истерика? Я же тебе все объяснил. Немного терпения, и всё устроится.
— Не устроится. Ты не уйдешь от нее никогда. Ты боишься ее больше, чем любишь меня. Или не любишь вообще.
— Не говори ерунды.
— Тогда докажи. Позвони ей прямо сейчас. Скажи, что уходишь к другой, что вы разводитесь. Сделай это при мне.
Он замер. На его лице боролись несколько эмоций — страх, злость, что-то еще, что она не могла определить, но что было похоже на панику.
— Ты не понимаешь, что ты просишь, — сказал он тихо.
— Понимаю. Я прошу тебя сделать то, что ты обещал сделать еще несколько лет назад. Я прошу тебя перестать врать. И ей, и мне, и себе.
Георгий молчал долго. Потом прошел мимо нее в прихожую, надел ботинки, не завязывая шнурки, взял куртку с вешалки. У порога он остановился, посмотрел на нее сверху вниз, и в его глазах она не увидела любви.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Я уже жалею, — ответила Марина. — Жалею, что не сделала этого раньше. Оставь ключи от моей квартиры.
Он бросил ключи на тумбочку и дверь захлопнулась, и она осталась одна в коридоре, чувствуя, как дрожат колени.
Марина вернулась на кухню, села на то же место и уставилась в ту же царапину на столешнице. Она думала о том, что он сейчас приедет к Ануш, разуется в их прихожей, пройдет на кухню, сядет ужинать, и всё будет как всегда. И Ануш, наверное, не спросит, где он был, потому что давно перестала спрашивать. Или спросит, и он скажет: «Задержался на работе», и она сделает вид, что поверила. И так будет продолжаться еще два года, и пять, и десять, а она, Марина, будет сидеть в своей квартире и ждать, ждать, ждать.
Она вдруг поняла, что не может так больше. Не может ждать. Не может делить.
Она взяла телефон. У нее был номер Ануш, она подсмотрела его в телефоне Георгия и сохранила, сама не зная зачем. Может быть, как оружие, которое она надеялась никогда не применять. Ее пальцы дрожали, когда она набирала сообщение.
«Здравствуйте, меня зовут Марина. Я встречаюсь с вашим мужем семь лет. Он часто ночует у меня. Он говорит, что не любит вас и ждет, когда ваш сын подрастет, чтобы уйти. Я не знаю, знаете ли вы, но я больше не могу молчать».
Она прочитала написанное, и ей стало страшно. Она представила, как Ануш читает это сообщение, как у нее опускаются руки, как она смотрит на спящего сына, как потом поднимает глаза на Георгия, который сидит напротив и ест свой ужин. Она представила их разговор, крики, битье посуды, слезы. И ей стало нестерпимо жаль эту женщину, которую она никогда не видела, но которую ненавидела все эти годы. Женщину, которую Георгий называл «темной и волосатой», но к которой возвращался каждый день.
Она убрала телефон в карман, встала, прошлась по комнате. Потом достала телефон снова, стерла сообщение и написала новое, более спокойное.
«Ануш, извините, что пишу. Я хочу вам сказать, что ваш муж Георгий уже семь лет изменяет вам со мной. Я живу одна, он приходит ко мне почти каждый день, часто остается на ночь. Он говорит, что вы не интересуете его как женщина, что он женился на вас, потому что так сложились обстоятельства, и что он уйдет, как только вашему сыну исполнится семнадцать. Я решила вам написать, потому что больше не могу жить в такой ситуации. Мне кажется, вы имеете право знать».
Она нажала «отправить» и замерла.
Сначала ничего не произошло. Прошло пять минут, десять. Телефон молчал. Марина сидела, сжавшись, и думала, что, может быть, Ануш просто не читает сообщения, или прочитала и теперь плачет, или звонит Георгию, или собирает вещи.
Через двадцать минут пришел ответ. Короткий.
«Спасибо, что сказали. Я догадывалась».
Марина прочитала это раз, другой, третий. Она почувствовала странное облегчение, смешанное с тошнотой. Ануш знала и терпела. И, возможно, поэтому Георгий был так уверен в своей безнаказанности.
Она хотела написать что-то еще, спросить, что та собирается делать, но не стала. Не ее это было дело. Она сделала то, что должна была сделать.
Ночь прошла в полудреме. Марина проваливалась в сон, видела обрывки каких-то лиц, слышала голоса, потом просыпалась и лежала, глядя в потолок. Утром она приняла душ, выпила кофе и поехала на работу.
День прошел как в тумане. Коллеги что-то спрашивали, она отвечала невпопад, смотрела на экран компьютера и не видела цифр. Вечером, когда она вернулась домой, телефон зазвонил. Георгий.
Она не взяла трубку. Он позвонил еще раз, потом еще. Потом начал писать сообщения. Первое было коротким: «Ты что наделала?» Второе: «Ты ей написала? Она мне всю ночь мозг выносила». Третье: «Ты понимаешь, что ты натворила?»
Марина не отвечала. Она сидела на кухне, смотрела на телефон и чувствовала, как страх, который она заглушала весь день, начинает подниматься изнутри, сжимает виски.
В одиннадцатом часу вечера в дверь позвонили. Она подошла к глазку и увидела Георгия. Его лицо было красным, глаза бешеные, он тяжело дышал, как после бега. Марина впервые в жизни по-настоящему испугалась мужчины.
— Открой, — сказал он громко, и в его голосе не было ничего от того человека, который шептал ей нежности. — Открой, я сказал.
— Уходи, Георгий. Я вызову полицию.
— Открой, су.ка!
Он ударил ногой в дверь, и Марина отскочила в сторону. Она схватила телефон, начала набирать 112, но в этот момент он ударил еще раз, с такой силой, что замок хрустнул, дверь распахнулась, и он ворвался в прихожую, сметая вешалку, наступая на упавшую обувь.
— Ты что натворила? — заорал он, хватая ее за плечи. — Ты жене моей написала? Ты что, совсем дура? Кто ты такая? Ты подстилка, а она жена! Она собралась к родителям уезжать и Давиду все рассказала!
— Пусти, — прошептала Марина, пытаясь вырваться, но он держал крепко, пальцы впивались в плечи так, что наутро останутся синяки. — Пусти, мне больно.
— Тебе больно? — он тряхнул ее, и голова мотнулась, ударившись о косяк. — А мне не больно? Ты разрушила мою семью! Ты думала, я ради тебя уйду? Да ты никто! Ты пустое место! Я с тобой развлекался, а ты взяла на себя слишком много.
— Отпусти меня, — Марина уже кричала, но крик выходил сдавленным, потому что он одной рукой схватил ее за горло.
— Ты ей написала, да? — он наклонился к самому ее лицу, и она чувствовала запах перегара — значит, пил, значит, совсем потерял контроль. — Ты думала, она уйдет сама? Ты думала, я к тебе прибегу, на коленях буду ползать? Да ты для меня была, — он запнулся, подыскивая слово, — ты была дырой. А она ЖЕНА!
Он ударил ее. Первый раз открытой ладонью по щеке, и голова дернулась в сторону, перед глазами вспыхнули белые круги. Второй раз кулаком в скулу, и она почувствовала, как что-то хрустнуло, и рот наполнился кровью. Третий раз ногой, когда она упала на пол, прикрывая голову руками. Удар пришелся по ребрам, и воздух вышел из легких с протяжным, жалобным звуком.
— Ты что наделала? — повторял он, нанося удары, уже не целясь, куда попало, в спину, в руки, в бедра. — Ты что наделала?
Потом Георгий остановился. Сел на корточки рядом с Мариной, тяжело дыша, и она слышала его дыхание сквозь звон в ушах. Она лежала на полу, свернувшись калачиком.
— Если ты когда-нибудь еще приблизишься к нам, — сказал он спокойно, — я тебя убью. Поняла? Забудь, как меня зовут. Потому что если я узнаю, что ты еще раз высунулась, я вернусь и сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет.
Он встал, перешагнул через упавшую вешалку и вышел в подъезд. Дверь осталась открытой, сломанный замок торчал криво, и в коридоре гулял сквозняк.
Марина лежала на полу неизвестно сколько. Потом, с трудом, опираясь о стену, поднялась. Голова кружилась, левый глаз заплыл, губа распухла, ребра болели при каждом вдохе. Она добрела до ванной, посмотрела на себя в зеркало и не узнала: лицо было в синяках, с чужой, оскалившейся гримасой.
Она включила воду, умылась. Потом набрала номер полиции, но, когда на том конце ответили, положила трубку. Что она скажет? Что ее избил мужчина, с которым она семь лет встречалась, который был женат? Ей вдруг стало стыдно. Стыдно за себя, за свою глупость, за свою слепоту, за то, что она поверила в слова, сказанные только для того, чтобы она открыла дверь и раздвинула ноги.
Она вызвала такси и поехала в травмпункт. Врач, молодой парень, посмотрел на нее, покачал головой, спросил, заявлять ли в полицию. Она сказала: не надо, упала с лестницы. Он не поверил, но заполнил карту, зашил губу, наложил повязку на ребра, дал направление на рентген. Сказал, что сотрясение, скорее всего, легкое, но завтра нужно прийти к неврологу.
Она вернулась домой к трем часам ночи. Сломанную дверь кое-как подперла стулом, потому что вызвать мастера было уже нереально. Села на кровать, обхватила себя руками и просидела так до утра, не в силах лечь, потому что ребра болели и каждое движение отдавалось в голове.
Утром она написала заявление в полицию. Не потому, что надеялась на что-то, а потому, что поняла: если она этого не сделает, он вернется. Он сказал, что убьет, и она ему поверила, потому что видела его глаза, когда он сидел над ней на корточках и вытирал руки о свои джинсы.
Полицейские сфотографировали синяки, составили протокол, сказали, что вызовут его на допрос. Она назвала его имя, адрес, дала все данные. Через два дня ей позвонил участковый и сказал, что Георгий отрицает, что избивал ее, говорит, что она сама себе это сделала, чтобы ему отомстить, и что у него есть свидетели, которые подтвердят, что в тот вечер он был дома.
Свидетелями были Ануш и, возможно, сын.
Марина забрала заявление. У нее не было сил, не было денег на адвоката, не было уверенности, что она выиграет что-то, кроме нового круга унижений.
Она поменяла замки, перестала выходить из дома лишний раз, задергивала шторы, не отвечала на звонки с незнакомых номеров. По ночам ей снилось, что он стоит в прихожей и смотрит на нее, а она не может пошевелиться.
Через месяц она узнала от общей знакомой, что у Георгия всё нормально. Он не ушел от Ануш. Наоборот, они даже стали чаще появляться вместе, и Ануш, говорят, сделала новую стрижку и купила дорогую сумку. Сын поступил в какой-то престижный колледж, и Георгий рассказывал об этом на всех углах. О Марине никто не вспоминал.
Через полгода Марина продала квартиру и уехала в другой город. Она никому не рассказывала эту историю, потому что ей казалось, что на нее посмотрят с осуждением, подумают: «Сама виновата, зачем связалась с женатым, зачем лезла в чужую семью, зачем написала жене». Может быть, они были правы. Может быть, она сама во всем виновата.