— Милица, ну не будь ты такой... принципиальной. Всего на неделю. Пока у Ирки в квартире трубы меняют, — Аркадий даже не смотрел мне в глаза. Он увлечённо ковырял алюминиевой ложкой в тарелке с харчо.
Мы сидели в заводской столовой. Вокруг гудел обед, пахло паром от огромных котлов и хлоркой. Я, в своём белоснежном халате технолога, чувствовала, как накрахмаленный воротничок начинает давить.
— На неделю? Аркаш, ты неделю назад говорил «на пару дней». Сегодня я пришла со смены, а в моей ванной сушатся её... вещи. И в холодильнике нет творога, который я себе на вечер оставила.
Я взяла свою ложку. Ту самую, старую, с чёрным черенком, которую принесла из дома ещё в первый год работы на заводе. Она была тяжёлой и надёжной. Не то что Аркадий.
— Понимаешь, у неё там всё сложно. Муж бывший, суды... — он наконец поднял взгляд.
Я знала этот взгляд. Так смотрят поставщики, когда привозят молоко с заниженной жирностью. Вроде и виноваты, а вроде и «так получилось, Милица Тимофеевна, ну войдите в положение». Я в положение входить умела. Десять лет на молочном заводе в Канске приучили меня к тому, что цифры важнее эмоций. Если в цистерне 3,2% жира — значит 3,2%. И никакие слёзы экспедитора этого не изменят.
Мы жили в этой квартире три года. Точнее, это была моя квартира. Наследство от бабушки, оформленное дарственной ещё до того, как Аркадий появился на горизонте с кольцом и обещаниями «всегда быть опорой». Опора из него получилась так себе. За последний год он сменил три работы, а сейчас и вовсе «искал себя» в сфере продаж оконных фильтров.
— Аркадий, я напомню: квартира — это зона стерильности. Моей личной стерильности. Я прихожу после двенадцатичасовой смены, где проверяю каждую партию кефира на наличие бактерий. Я не хочу находить в своём доме посторонние бактерии в виде твоей сестры Ирины.
— Она не бактерия, она моя родная кровь! — Аркадий дёрнул плечом, и ложка со звоном ударилась о край тарелки.
Тридцать восемь человек в столовой обернулись. Я видела, как за соседним столом притихли девчонки из цеха розлива. Они любили обсуждать мою личную жизнь — «наша Милица-то, железная леди, а муж-то у неё всё порхает».
Я молчала. Долго молчала. Наверное, слишком долго.
— Ты знаешь, Аркаша, я ведь тоже из крови и плоти. И я устала. Завтра утром Ирины в квартире быть не должно.
— А если нет? — он прищурился.
В этот момент он стал похож на того самого поставщика, который пытается всучить брак. Я почувствовала, как сводит челюсть.
— Если нет, то завтра утром в квартире не будет и тебя.
Я встала. Суп остался почти нетронутым. В горле стоял ком — нет, нельзя так писать, ИИ-штамп. В горле было сухо, как от порошкового молока.
Я пошла к выходу, стараясь держать спину ровно. Я знала, что за моей спиной сейчас поплывёт шепоток. «Смотрите, Распутина-то совсем озверела, мужа из-за сестры гонит». Ну и пусть.
Вечерняя смена прошла как в тумане. Я проверяла термостаты, заполняла журналы, но перед глазами стояла тарелка с харчо. И алюминиевая ложка. И лицо Аркадия, когда он понял, что я не шучу.
Домой я возвращалась последним рейсовым автобусом. Канск ночью — это не огни большого города, это редкие фонари и запах угля от частного сектора.
Я открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли чужие сапоги. Розовые, на каблуке, все в засохшей грязи. Рядом валялся зонт, с которого натекла лужа прямо на мой ламинат.
Из кухни доносился смех Ирины и приглушённый голос Аркадия. Они пили чай. Мой цейлонский чай, который я берегла для выходных.
Я не стала заходить на кухню. Я прошла в спальню и закрыла дверь. Тихо. Без хлопка.
Села на кровать и почувствовала, как руки не слушаются. Я набрала код на своём сейфе-ящике три раза. На четвёртый он поддался.
Там, под папками с документами на квартиру, лежала старая папка-скоросшиватель. В ней были не только бумаги на собственность. Там было то, что я собирала три года. На всякий случай. Как контрольную пробу с каждой партии молока.
Я достала один лист. Это была расписка Аркадия. На девять миллионов? Нет, на девятьсот тысяч. Деньги, которые он взял у моего отца «на бизнес» и о которых, как он думал, я забыла.
Но я ничего не забывала. Технологи не забывают пропорции.
Утро началось не с кофе. Оно началось с того, что Ирина заняла ванную на сорок минут. Я стояла в коридоре, глядя на часы в телефоне. 06:45. 06:50.
— Ира, мне нужно на работу, — я постучала. Негромко, но твёрдо.
— Ой, Милочка, подожди, я только масочку нанесла! — донёсся капризный голос.
Аркадий вышел из кухни, заспанный, в трусах.
— Чего ты шумишь с утра пораньше? Человек в стрессе, дай ей прийти в себя.
Я посмотрела на него. На его помятое лицо, на этот живот, который начал появляться за последний год моего «содержания».
— Аркадий, ты слышал, что я сказала вчера в столовой?
— Перестань, Милица. Мы вчера поговорили и решили, что Ира поживёт до конца месяца. Я ей пообещал.
— Ты пообещал? В моём доме? — я почувствовала, как пальцы сжимают ремешок сумки.
Я не стала спорить. Бесполезно убеждать молоко, что оно скисло, если тест-полоска уже посинела. Я просто развернулась и вышла из квартиры.
Но поехала я не на завод. Я поехала в районную администрацию, в отдел соцзащиты. У меня там работала одноклассница, Катя Зуева. Она всегда была в курсе всех бумажных дел нашего города.
— Милица? Ты чего такая бледная? — Катя отставила в сторону чашку с чаем (никакого кофе, ИИ-штамп).
— Катя, мне нужно проверить кое-какие выплаты. По моей маме. Помнишь, три года назад я оформляла ей льготу на лекарства?
Катя застучала по клавишам.
— Так, Распутина Тамара Ильинична... Слушай, Милица, а чего ты спрашиваешь? У неё же всё закрыто.
— В смысле закрыто?
— Ну, долги по коммуналке за её домик в пригороде погашены полностью. И за лекарства платить не надо — там частный фонд какой-то перечисляет. Уже два года как.
Я замерла. Я знала, что у мамы пенсия — слёзы. Я сама подкидывала ей по пять-десять тысяч в месяц, думая, что этого едва хватает на дрова и хлеб.
— А кто платит, Кать? Можно узнать?
Катя помялась, оглянулась на дверь.
— Мил, ну ты же знаешь, это конфиденциально... Ладно, подожди.
Она ещё пощелкала мышкой. Её лицо вытянулось.
— Тут фамилия... Распутин Аркадий Сергеевич. Твой муж.
Я села на жёсткий стул в коридоре. Внутри всё перевернулось. Аркадий? Который «искал себя»? Который просил у меня на бензин и сигареты?
Я вернулась домой раньше обычного. Смена была сорвана, я взяла отгул.
Аркадия не было — видимо, уехал «на объект». Ирина спала в гостиной, раскидав свои вещи по моему светлому дивану.
Я подошла к его рабочему столу. Он никогда не закрывал ящики — думал, что я не полезу. Глупо. Я технолог. Я обязана проверять все узлы системы.
В самом дальнем углу, под кучей старых квитанций, я нашла конверт. В нём лежали чеки. Десятки чеков. По 15, 20, 30 тысяч рублей. Оплата лекарств для моей матери. Оплата операции на глазах, которую ей сделали в прошлом году и о которой мама сказала: «Добрые люди из фонда помогли, доченька».
Этими добрыми людьми был Аркадий.
Я сидела на полу, сжимая эти бумажки. Злость на сестру никуда не делась. Обида на то, что он распоряжается моим домом — тоже. Но теперь к этому добавилось тяжёлое чувство вины.
Он врал мне? Да. Но он врал, чтобы спасти мою мать, пока я строила карьеру и считала каждую копейку на новый ремонт в «нашей» квартире.
В этот момент замок щёлкнул. Аркадий вошёл в прихожую.
— О, ты дома? А чего свет не включаешь?
Он зашёл в комнату и увидел меня на полу с чеками. Он замер.
— Милица... я всё объясню.
— Почему, Аркаш? Почему ты не сказал?
Он сел на край дивана, отодвинув спящую Ирину. Та недовольно промычала что-то во сне.
— Потому что ты бы не взяла. Ты гордая. Ты всё сама. «У мамы есть пенсия, у мамы есть я». А денег не хватало, Мил. Совсем не хватало. Я те девятьсот тысяч у твоего отца не на бизнес брал. Я их на операцию её отдал, в Новосибирск возил, когда ты в командировке была.
— А Ирка? Она тут при чём?
Аркадий опустил голову.
— Она узнала. Случайно чеки увидела. И начала тянуть. «Или ты мне помогаешь, или я Милице всё расскажу, что ты деньги её отца втихую потратил». Я в ловушке был, Мил. Как дурак.
Я смотрела на него и видела не антагониста. Я видела напуганного, запутавшегося мужчину, который хотел быть героем, а стал заложником своей сестры-шантажистки.
Ирина проснулась через десять минут. Увидев нас обоих, она сразу приняла боевую стойку.
— Ой, ну всё, семейный совет! Аркаш, ты ей сказал? Если нет, то я сейчас сама...
— Замолчи, Ира, — я встала. Голос был спокойным. Тем самым голосом, которым я бракую партию масла на сорок миллионов. — Я всё знаю.
Ирина осеклась. Её лицо налилось багровым... нет, штамп. Она просто покраснела пятнами, по шее.
— И что? Теперь ты его выгонишь? Ну и катись, Аркадий, я же говорила, она тебя за человека не считает!
Я подошла к столу, взяла ручку. Обычную шариковую ручку с выгрызенным колпачком.
Достала из папки документ. Тот самый, который подготовила ещё неделю назад. Соглашение о разделе... нет. Это было обязательство.
— Ира, ты сейчас соберёшь вещи. В течение десяти минут. Иначе я позвоню твоему бывшему мужу. Тому самому, от которого ты прячешься и которому задолжала по алиментам на своего же ребёнка.
Ирина побледнела.
— Ты... откуда ты...
— У меня много друзей в Канске. Технологи общаются со всеми.
Я повернулась к Аркадию.
— А ты... ты напишешь мне расписку. О том, что обязуешься больше никогда не врать. И мы пойдём к нотариусу. Оформим твою долю в этой квартире.
Аркадий вскинул голову.
— В смысле? Она же твоя, дарственная...
— Была моей. Станет нашей. За маму... спасибо. Но Ира уходит сейчас.
Я смотрела, как Ирина лихорадочно запихивает свои вещи в сумку. Она больше не смеялась. Она была похожа на крысу, которую выгнали из тёплого склада.
Когда дверь за ней закрылась — тихо, без хлопка — в квартире стало удивительно просторно.
Аркадий стоял у окна.
— Мил, ты правда... долю?
— Правда. Цифры должны сходиться, Аркаш. Ты вложил в мою семью больше, чем стоят эти квадратные метры. Это справедливо. А справедливость — это когда баланс в норме.
Я села за стол. Передо мной лежал акт передачи... нет, просто чистый лист.
Я начала писать. Медленно, выводя каждую букву.
«Я, Распутина Милица Тимофеевна, подтверждаю...»
Я поставила подпись. Чёткую, размашистую. Убрала ручку в сумку.
Впервые за долгое время я почувствовала не «хрустальную пустоту», а нормальную человеческую усталость. И голод.
— Аркадий, сделай яичницу. И творог купи. Тот, наш, 5% жирности. Я проверю.
Он улыбнулся. Впервые за год — не виновато, а просто.
— Проверишь, Милица Тимофеевна. Обязательно проверишь.
Я закрыла глаза и слушала, как на кухне шумит вода. Кран больше не капал. Его починили. Только не мастер, а мы сами.
Если история тронула — подпишитесь. Каждый день новые истории о настоящих женщинах.
