Ты зачем мою форму для запекания увезла? - Оксана стояла на крыльце загородного дома с телефоном в руке и смотрела на свекровь так, будто впервые видела её лицо без привычной мягкости
Лидия Петровна даже не сразу поняла вопрос. Она поправила платок на плечах, перехватила пакет с помидорами и только потом поджала губы.
— Какую ещё форму?
— Белую. Керамическую. С синей каймой. Я в ней мясо делаю. Она была здесь в шкафу.
Свекровь усмехнулась. Не громко, будто разговаривала не с невесткой, а с капризным ребёнком.
— Господи, Оксана, я думала, случилось что-то серьёзное. Настя, может, взяла. Она летом всё время с детьми приезжает, ей удобнее. Что ты из посуды трагедию делаешь?
Оксана перевела взгляд на мужа. Денис стоял у машины, делал вид, что занят мангалом, и не смотрел ни на мать, ни на жену.
Вот тогда она и поняла, что дело уже давно не в форме.
Не в йогуртах из холодильника. Не в пустой бутылке вина в мусоре. Не в заколке на подоконнике, которую она никогда не покупала. Не в пледе, аккуратно сложенном по-другому, как складывает Лидия Петровна - углами внутрь, чтобы "не пылился".
Дело было в том, что в её дом давно ездили без спроса.
И никто, кроме неё, не считал это проблемой.
Они купили этот дом два года назад, в начале июня, когда в Ярославской области уже пахло прогретой землёй, а трава поднималась быстро и нахально, будто старалась наверстать короткое лето. Старый дом с зелёными ставнями, скрипучим крыльцом и яблоней, которая в сезон роняла плоды прямо на дорожку. Денис сразу сказал, что это "почти семейное гнездо", потому что похожие дома были у его деда и тётки, и от этого ему здесь почему-то становилось особенно хорошо. Оксана улыбнулась тогда и ничего не ответила. Деньги на покупку были её - накопления, материнская квартира, проданная после долгих сомнений, и ещё приличная сумма, которую она откладывала почти девять лет. Денис вложился ремонтом, проводкой, крыльцом, сараем. Так они и договорились между собой. Честно. Спокойно. Как взрослые люди.
Только вот это "как взрослые люди" оказалось ненадёжной вещью. Оно держалось, пока всем было удобно.
Первое лето прошло тихо. Они приезжали по выходным, косили траву, жарили мясо, иногда оставались до вторника, если Оксана могла работать удалённо. Дом постепенно обрастал привычками. В левой тумбе - документы. На верхней полке - банки с крупой. В шкафу в спальне - плед, который Денис терпеть не мог, а она любила за его тяжесть и запах солнца после сушки. Дом становился своим именно за счёт мелочей. За счёт того, что чашка стояла там, где её оставили. За счёт того, что в пятницу в холодильнике лежали два йогурта, а в воскресенье - всё ещё два, если никто их не ел.
А потом начались странности.
Сначала смешные. Оксана даже рассказывала подруге Марине с усмешкой.
— Представляешь, приезжаю, а мой нож опять лежит не в той секции. Я его всегда справа кладу, а тут слева.
Марина тогда отмахнулась:
— Может, ты сама забыла.
Оксана тоже так подумала. Она вообще долго всё объясняла себе сама. Работой, усталостью, рассеянностью, тем, что дом всё-таки не квартира, тут и вещи по-другому ощущаются. Потом исчезла пачка хорошего кофе. Потом открытая банка огурцов. Потом чья-то детская футболка за стиральной машиной. Она даже Денису её показала.
— Это что?
Он мельком глянул и пожал плечами.
— Может, Настина. Она же с Варькой приезжала в июле.
— Когда? - Оксана не сразу поняла.
— Ну заезжали. На пару часов. Мама им ключ дала.
Эта фраза была сказана буднично, как будто речь шла о том, что кто-то зашёл полить цветы. Оксана тогда только кивнула, хотя внутри уже неприятно кольнуло.
— А меня предупредить нельзя было?
— Да господи, Оксан, чего предупреждать? Они не чужие.
Вот это "не чужие" потом повторялось ещё много раз. В разных интонациях. То устало, то раздражённо, то почти с укором. Как будто у близости был автоматический пропуск к любым дверям.
К концу июля странности перестали быть мелкими. В доме начали появляться следы чужой жизни. Сдвинутые стулья. Вытертые полотенца. Разбитая чашка, аккуратно выброшенная и заменённая другой, из старого сервиза. Раз она приехала одна, в пятницу вечером, и нашла в мусорном ведре пробку от шампанского и обёртку от нарезки. Денис в тот уикенд остался в Москве из-за работы. Она стояла на кухне, смотрела на мусор и вдруг поймала себя на ощущении, которое ей не понравилось. Ей было не обидно. Ей было противно. Будто кто-то залез не в шкаф, а под кожу.
Когда она осторожно заговорила об этом со свекровью, Лидия Петровна даже не стала отрицать.
— Конечно, Настя приезжает. А что ей, в городе летом сидеть? Детям воздух нужен. Ты же не живёшь тут постоянно.
— Но дом наш, - спокойно ответила Оксана. - Можно хотя бы спросить.
— Наш, - легко согласилась свекровь и тут же добавила: - Семейный. Я Денису сразу сказала, что правильно сделал, когда дом купил. Всё-таки у вас теперь место, где вся родня может собраться.
Оксана тогда промолчала. Не потому, что не нашлась. Наоборот. Слов было слишком много. И все - тяжёлые. Она знала этот тон Лидии Петровны. Мягкий, почти ласковый, но с внутренней уверенностью человека, который уже решил, где чьё место. Для неё сыновний дом автоматически был частью большого семейного круга. Невестка могла обижаться, но всерьёз это не учитывалось.
Денис, как всегда, выбрал самый удобный способ существования - ничего не обострять.
— Мам просто по привычке так говорит.
— По какой привычке?
— Ну, у них всегда было: кто приехал, тот и живёт. Ты слишком остро реагируешь.
Он говорил это, снимая ботинки, ставя чайник, проверяя почту в телефоне. Всё в нём было расслабленным, домашним, как будто проблема возникала только в тот момент, когда Оксана её озвучивала. Пока она молчала, ничего страшного не существовало.
Август выдался жарким, липким. Дом нагревался к вечеру, доски на веранде становились тёплыми, воздух густел от яблочного запаха. Оксана начала замечать, что к пятнице она едет на дачу не отдыхать, а проверять. Открывает калитку и уже заранее смотрит, не валяется ли в траве чужая пластиковая бутылка, не стоят ли у крыльца незнакомые шлёпанцы, не пахнет ли в доме табаком, хотя ни она, ни Денис не курили.
Однажды она встретила соседа, Виктора Степанова. Он возился у забора, менял сетку и, как обычно, заговорил первым.
— Оксана, гости-то у вас шумные.
Она остановилась.
— Какие гости?
Виктор пожал плечами.
— Да ваши. То Лидия Петровна, то Настя, то ещё компания какая-то. Молодёжь. По субботам бывает весело. Я уж думал, вы сами тут всё лето.
Оксана не ответила сразу. Она почувствовала, как в животе медленно наливается тяжесть.
— Часто приезжают?
— Да как… - он замялся, почувствовав что-то в её лице. - Ну, бывало. Машины стояли. Мангал дымил. Я ещё Дениса видел пару раз, думал, всё согласовано.
Дениса. Пару раз. Значит, он не просто "не в курсе". Он ездил вместе с ними. А ей потом говорил: "Мама, наверное, заезжала".
В тот вечер Оксана не устроила скандал. Она вообще тогда удивилась собственной тишине. Сидела на кухне, мыла ягоды, слушала, как Денис в соседней комнате включает телевизор, и вдруг ясно поняла одну неприятную вещь: она уже боится не чужих визитов. Она боится услышать, что муж всё это считает нормальным.
Марина, её подруга, с которой они вместе когда-то сидели в бухгалтерии и до сих пор встречались раз в две недели на кофе, не стала тратить время на успокоение.
— Поставь камеру, - сказала она, размешивая капучино. - И не мучайся.
— Я как ненормальная какая-то буду.
— Нет. Ты как человек, которому врут.
— А если я правда перегибаю?
Марина посмотрела на неё внимательно.
— Оксана, если ты уже задаёшь этот вопрос, значит, тебя давно приучили сомневаться в своих границах.
Эта фраза потом ещё долго звенела внутри.
Камеру она заказала в тот же вечер. Маленькую, почти незаметную. Установила сама, в будний день, когда Денис был в офисе. Долго возилась с приложением, дважды сбрасывала настройки, злилась на себя, на этот абсурд, на то, что взрослая женщина ставит скрытую камеру в собственном доме, чтобы проверить родню. Было стыдно. Именно стыдно, а не страшно. Стыд будто бы доказывал чужую правоту: до чего ты дошла, следишь за своими.
Но камеру она всё-таки оставила. Под полкой на кухне, так, чтобы видно было стол, дверь и часть коридора.
Первые три дня ничего не происходило. Пустая кухня. Солнечный луч на клеёнке. Тень яблони на окне. Оксана даже начала успокаиваться, почти злиться на себя. Вот сейчас окажется, что она и правда накрутила, и Денис потом будет прав со своим снисходительным "я же говорил".
На четвёртый день уведомление пришло в половине двенадцатого. Она как раз сверяла платежи за прошлый квартал, когда телефон коротко вибрировал. "Обнаружено движение".
Она открыла запись и почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
В дом вошла Лидия Петровна. Уверенно, быстро, не разуваясь сразу. За ней - Настя с двумя пакетами и с ребёнком на руках. Потом ещё двое незнакомых людей - мужчина в кепке и женщина в ярком сарафане. Потом ещё один парень с ящиком пива. Они двигались по кухне так, как движутся хозяева, а не гости. Лидия Петровна открыла верхний шкаф без паузы, достала тарелки, Настя полезла в холодильник, чужая женщина отодвинула кастрюлю с супом, понюхала и поморщилась. Мужчина в кепке хлопнул дверцей морозилки, крикнул: "Мясо где?" И Лидия Петровна спокойно ответила:
— В нижнем ящике, я вчера сама перекладывала.
Оксана смотрела запись до конца, не моргая. Видела, как они накрывают стол. Как Настя, смеясь, говорит: "У Оксаны тут всё как в магазине, только бери". Как Лидия Петровна замечает: "Она всё равно не узнает, если по чуть-чуть". Как открывают её бутылку вина, ту самую, которую она отложила на сентябрь. Как ребёнок рисует фломастером на краю стола, а Настя лишь отмахивается: "Потом ототрём". Как кто-то из мужчин выходит во двор с её пледом. Как под вечер в кадре появляется Денис. Заходит, целует мать в висок, берёт со стола кусок шашлыка и, усмехнувшись, произносит:
— Только Оксане не говорите, а то опять начнётся.
Вот это стало первым настоящим ударом. Не то, что они ездили. Не даже то, что распоряжались продуктами и вещами. А то, что он был частью этого. И заранее знал её реакцию. И не считал нужным остановиться. Ему было проще сделать из неё придирчивую женщину, чем один раз сказать родне "нет".
Оксана выключила запись и долго сидела за столом на работе, уставившись в экран. Коллега рядом что-то спросила про акт сверки, она не услышала. В голове было пусто. Даже злость не поднималась. Только какое-то ровное, тяжёлое понимание.
И тогда произошло то, к чему Оксана оказалась не готова.
Она начала сомневаться не в них - в себе.
Вечером, когда Денис вошёл в квартиру и привычно бросил ключи на тумбу, она уже ждала его с телефоном в руке.
— Ты был в доме в субботу?
Он на секунду замер, совсем чуть-чуть. Если бы она не смотрела так внимательно, могла бы и не заметить.
— Когда именно?
— Когда у нас дома сидела твоя мать, Настя и ещё какие-то люди. Пили моё вино и ели наши продукты.
Он снял куртку, повесил её, словно выигрывал время.
— Оксана, только без театра.
— Это не ответ.
— Заезжал. И что?
Она открыла запись, положила телефон перед ним. Денис посмотрел на экран, лицо у него стало жёстче.
— Ты что, камеру поставила?
— Поставила.
— В доме?
— В моём доме, Денис.
Он усмехнулся коротко, зло.
— Ну да, началось.
— Не "началось". Уже давно идёт. Просто теперь у меня есть запись.
— И что ты хочешь этим доказать?
Вот тут её наконец прорвало, но не криком. Наоборот, голос стал тише.
— То, что вы все врёте мне в лицо. Ты - больше всех.
Денис отвернулся к окну.
— Мама не чужая. Настя тоже. Им нужен дом. Детям - воздух. Мы что, должны их выгонять?
— Выгонять? - переспросила Оксана. - Ты серьёзно сейчас это говоришь? Между "спросить разрешение" и "выгонять" есть огромное расстояние.
— Ты всё усложняешь.
— А ты всё упрощаешь до удобства. Не твоего даже - маминого.
Он резко обернулся.
— Не трогай маму. Она привыкла считать этот дом семейным.
— Пусть привыкает считать иначе.
С этого вечера давление стало открытым.
Сначала позвонила Лидия Петровна.
— Ты зачем слежку устроила? - голос у неё был низкий, обиженный. - Это уже ненормально.
— Ненормально - заходить в чужой дом своим ключом.
— Чужой? - тихо переспросила свекровь. - Вот как ты заговорила.
— Именно так.
— Денис мне с самого начала говорил, что дом для всех. Для семьи. А ты что, решила из нас воров сделать?
— А кто вы, если берёте без спроса?
В трубке стало тихо. Потом свекровь произнесла почти шёпотом, и от этого было особенно неприятно:
— Всё-таки я была права. Ты никогда нас не считала своими.
Оксана хотела ответить резко, но не ответила. Потому что это и было главное оружие Лидии Петровны - не грубость, не скандал, а чувство вины, которое она умела разливать тонко, как масло по горячей сковородке. После такого разговора начинаешь сам себя проверять: а правда, может, я холодная? Может, жадная? Может, человек, который держится за тарелки и замки, и правда не умеет жить по-семейному?
На следующий день позвонила Настя.
— Слушай, ты переборщила, - сказала она без приветствия. - Камера? Серьёзно? Как в магазине каком-то.
— А приезжать толпой и хозяйничать у нас - это не перебор?
— У вас? - фыркнула золовка. - Это дом Дениса тоже, если что. И вообще, мама правильно говорит, ты всё считаешь своим. Даже яблоки, наверное.
— Если надо, и яблоки тоже буду считать.
— Ну и считай, - отрезала Настя. - Только потом не удивляйся, что от вас все отвернутся.
После разговора Оксана долго стояла у раковины и смотрела, как вода течёт на дно. Она уже не злилась на Настю. Там всё было проще. Золовка не считала, что делает что-то плохое. Для неё родственный доступ к дому был таким же естественным, как доступ к родительскому холодильнику. Проблема была в Денисе. В человеке, который видел обе стороны и всё равно выбирал не правду, а тишину.
Через пару дней Оксана снова встретила Виктора Степанова.
— Ты уж не серчай, - пробормотал он, переступая с ноги на ногу. - Я думал, ты знаешь. Они не первый месяц ездят. И весной были. Когда вас ещё почти не было тут. Я Насте даже воду из колодца помогал набирать.
Весной. Значит, ещё раньше. Значит, когда она радовалась первым тюльпанам у забора, кто-то уже открывал её шкафы, пока она была в городе.
Вечером Денис сел напротив неё на кухне. Без телефона, без ноутбука. Это всегда значило, что разговор ему неприятен и он хочет побыстрее его закончить.
— Давай без войны, Оксана.
— Это ты мне говоришь?
— Да. Потому что из-за дома ты готова развалить всё. Мама переживает. Настя вообще больше не хочет сюда ездить. Виктор, наверное, уже всему посёлку растрепал.
— И тебя волнует именно это?
Он устало потёр лоб.
— Меня волнует, что ты превращаешь обычную семейную историю в какое-то дело принципа.
Она молчала. Он продолжил, уже мягче:
— Ну пусть ездят. Ты же не живёшь там постоянно. Тебе жалко, что ли? Это же не чужие люди. Мама одна, ей хочется побыть на воздухе. Насте с детьми трудно в городе. Что плохого в том, что дом живёт?
Вот в этот момент Оксана вдруг почувствовала, как сильно устала. Не от них - от постоянной необходимости доказывать очевидное. Словно она одна в этой истории должна была не только защищать своё, но ещё и объяснять, почему защита - это не жадность.
И именно тогда она почти сдалась.
Почти.
Она сидела ночью в спальне, смотрела на стопку чистого белья на стуле и думала: а может, правда, отпустить? Ну ездят и ездят. Ну едят. Ну пользуются. Может, это и есть цена брака - постоянно немного уступать, не считать, не вглядываться. Может, нормальные женщины так и делают. Не ставят камеры. Не доводят до принципа. Не портят отношения из-за дачи.
Но за этой мыслью, тихой и усыпляющей, приходила другая. Точнее - картинка. Лидия Петровна у её шкафа. Настя, говорящая "У Оксаны тут всё как в магазине". Денис, смеющийся: "Только Оксане не говорите". И она понимала: дело уже давно не в доме. Дело в том, что её постепенно выдавили из права распоряжаться тем, что ей принадлежит, и ещё заставили сомневаться, имеет ли она право быть недовольной.
Перелом случился без красивых фраз.
На следующее утро она поехала в дом одна. Долго ходила по комнатам, открывала окна, меняла бельё, вытирала стол, на краю которого всё ещё оставался бледный след от детского фломастера. Потом вызвала мастера и сменила замки.
Когда Денис узнал, было уже поздно.
— Ты что сделала? - он смотрел на новые ключи у неё в ладони так, будто видел оскорбление лично для себя.
— То, что должна была сделать ещё летом.
— Не спросив меня?
— А вы спрашивали меня?
Он отшатнулся, словно его ударили.
— Это уже перебор.
— Возможно.
— Мама теперь даже приехать не сможет.
— Вот именно.
Он долго смотрел на неё, потом тихо сказал:
— Знаешь, я не думал, что ты на такое способна.
Эта фраза должна была ранить. И раньше ранила бы. Но теперь Оксана только кивнула.
— Я тоже.
Казалось, на этом можно было остановиться. Замки сменены, факт обозначен, родственники обижены, муж зол. Но история ещё не дошла до той точки, после которой всё уже нельзя вернуть в прежнее удобное русло.
В начале сентября Оксана опять получила уведомление с камеры. Она тогда была в "Пятёрочке", выбирала корм коту. Сначала даже не сразу открыла запись. Подумала: птица, свет, ошибка. А потом увидела, как в кадре мелькает плечо Лидии Петровны, как кто-то дёргает дверь, как Настя раздражённо говорит: "Да она реально замки поменяла".
Оксана вышла из магазина прямо с корзинкой в руках, села в машину и поехала туда. Почти весь путь ей казалось, что она сейчас свернёт. Позвонит Денису. Даст им время уйти. Избежит позора. Потому что одно дело - поставить камеру, другое - столкнуться со всей этой сценой лицом к лицу. Там уже нельзя будет отыграть назад. Там придётся либо уступить окончательно, либо идти до конца.
Когда она подъехала, у калитки уже стояла чужая машина. На веранде слышались голоса. Смех. Запах шашлыка. Они всё-таки не только приехали. Они залезли через окно на кухне - она потом увидела отогнутую сетку. И уже расположились.
Оксана стояла у калитки, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Она могла зайти и устроить скандал. Могла позвонить Денису. Могла просто уехать и потом разводить бесконечные разговоры о доверии, семье и уважении. Всё это было возможно.
Вместо этого она набрала полицию.
Это и был тот спорный шаг, после которого читатели обычно делятся на лагеря. Потому что да, можно было мягче. Можно было сначала предупредить. Можно было не выносить наружу семейное. Можно было не позорить свекровь при посторонних. Всё это правда. И Оксана сама знала это в тот момент, когда диктовала адрес.
Но ещё она знала другое: если сейчас она зайдёт туда одна, её снова заставят сомневаться. Лидия Петровна схватится за сердце. Настя закричит, что у детей стресс. Денис потом скажет, что можно было без крайностей. И в итоге крайней снова окажется она.
Полиция приехала быстро, потому что в посёлке в конце сезона редко что-то происходило. Один молодой участковый, второй постарше. Они вошли в дом вместе с ней. Смех оборвался не сразу. Сначала кто-то на кухне громко сказал: "Принеси ещё кетчуп". Потом дверь распахнулась, и Лидия Петровна, увидев людей в форме, буквально попятилась.
— Это что такое? - выдохнула она.
На столе стояли тарелки, миска с маринованным луком, её белая форма для запекания - та самая. Настя замерла с бокалом в руке. Чужой мужчина на веранде быстро погасил сигарету и отвернулся.
Оксана не кричала. В этом не было необходимости.
— Это мой дом, - сказала она ровно. - И я не давала разрешения сюда заходить.
Настя вспыхнула.
— Ты совсем с ума сошла? Полицию на родню?
Участковый старше посмотрел на документы, которые Оксана уже держала в файле. Выписка, договор, всё заранее распечатано. Он работал без эмоций, и от этого происходящее становилось ещё реальнее.
— Ключи от дома у кого? - спросил он.
Лидия Петровна попыталась взять тон обиженной невинности:
— Да мы же семья. Мы ничего не ломали. Просто приехали.
— Через окно приехали? - тихо спросила Оксана.
Настя побелела.
— Да окно было приоткрыто!
— Сетку кто отогнул?
Ответа не было.
Денис примчался минут через двадцать. Видимо, Настя всё-таки успела ему позвонить. Он влетел во двор бледный, злой, с тем лицом, которое у него бывало только в редкие минуты, когда жизнь всё-таки заставляла выбирать сторону.
— Ты что творишь? - прошипел он, оттаскивая Оксану чуть в сторону.
Она посмотрела на него устало.
— Нет, Денис. Это вы творили всё лето. Я только остановила.
— Полиция? На маму? Ты нормальная вообще?
— А ты? Ты всё это время нормальный был?
Его будто качнуло.
— Можно было решить иначе.
— Ты два месяца решал иначе. Мне хватило.
Кульминация оказалась тихой. Без истерики, без битья посуды, без падений на стул. Именно это было самым неприятным. Полицейский записывал объяснения. Лидия Петровна повторяла, что "не думала, что всё так серьёзно". Настя шипела, что "после такого никто с вами общаться не будет". Чужие гости неловко молчали и быстро собирались. Денис стоял у окна и выглядел не как муж, а как человек, которому внезапно показали цену его удобства.
Когда все разъехались, дом стал странно пустым. На столе остались тарелки с недоеденным мясом, салфетки, чей-то детский носок под стулом и запах чужих духов, смешанный с гарью. Оксана открыла окна. Денис сел на лавку у стены и долго молчал.
— Ты всё разрушила, - сказал он наконец.
Она не ответила сразу. Сняла со стола бутылки, вылила в раковину остатки компота, собрала салфетки. Только потом посмотрела на него.
— Нет. Я просто перестала делать вид, что это дом для всех, кроме меня.
Он усмехнулся коротко, безрадостно.
— Мама этого не забудет.
— Я тоже.
Через неделю он съехал в городскую квартиру матери. Формально - "на время". Фактически Оксана уже понимала, что это надолго. Может, навсегда. Они ещё переписывались по бытовым вопросам. По налогам. По осенней резине. По коту. Но в этих сообщениях уже не было никакой семьи, только остатки общего хозяйства.
Дом она привела в порядок сама. Отмыла форму. Оттёрла стол. Выбросила чужие одноразовые стаканы, найденные за сараем. Сменила занавески в кухне, хотя старые были ещё хорошие. Просто не хотела видеть ткань, к которой прикасались чужие руки так, будто им всё позволено.
В начале октября яблоня почти облетела. По утрам трава была мокрой, доски на крыльце холодными. Оксана сидела вечером на ступеньке с кружкой чая, слушала, как где-то далеко лает собака, и впервые за много месяцев не прислушивалась, не хлопнет ли калитка. Дом снова стал тихим. Почти таким, каким был в первый год.
Только вот сама она уже была другой.
И тишина теперь ощущалась не победой, а ценой.
Она знала, что многие сказали бы: переборщила. Нельзя так с матерью мужа. Нельзя вызывать полицию из-за дачи. Нельзя позорить семью. Может быть. Всё это было бы удобнее, мягче, приличнее. И, возможно, спасло бы её брак. Или отсрочило бы его распад на несколько лет. Но тогда ей пришлось бы навсегда согласиться с одной простой мыслью: в её доме её слово ничего не значит, если кому-то из родни очень хочется шашлыков и "воздуха".
Она сделала другой выбор.
И теперь дом снова скрипел по ночам только от ветра.
Но иногда, уже засыпая, Оксана всё равно ловила себя на желании проверить телефон - не пришло ли уведомление с камеры.
Как будто границы можно установить за один раз, а привычку жить настороже - уже нет.