Иван Иванович Старицын знал такие слова, от которых сваи сами забивались в землю. Мёртвый бетон внимал ему, а всё живое и подавно. Когда Иван Иванович командовал работой, прочие звуки прятались. Грозы и ураганы позорно стихали и обходили его стройку стороной.
«Вставлю тебе пистон, – бывало, говаривал он, или: – пропишу тебе пилюлю», – и адресат ощущал неизбежность: Иван Иванович и вставит, и пропишет, что бы это ни означало. Такой уж у него был талант – всё вокруг подчинять деловому ладу. И ведь не на один рабочий день, а вперёд на всю трудовую жизнь он мог наставить, например, начинающего специалиста.
Бывало, придёт из вуза этакий зелёный выпускник, а его на стройке работяги ни во что не ставят. Иван Иванович возьмёт бедолагу под дружеское крыло: научит премудростям, поставит осанку, походку, голос. Глядишь, пообуркается новичок, взматереет, а через год уже и сам кому хочешь пистон пропишет.
С дамами Иван Иванович тоже всегда находил общий язык. В бухгалтерии или в отделе кадров он со всеми был на «ты», даже если не помнил по имени. Они у него были или «девочками», или «бабочками», или «боевыми подругами», но никогда не обижались. Не очень-то церемонно? Подумаешь! Зато видно, что это у человека от души. Такой уж он сам по себе горячий, но зато галантный, как ручной медведь, и чай с ними пьёт, и шоколадки приносит не только на Восьмое марта.
И начальству Иван Иванович мог сказать, как надо, особенно если оно себя вздумает вести неподобающим манером. Пусть не зазнаётся начальство! Общее дело делаем. Замечательная его черта была и в том, что Иван Иванович при всей своей громкости никогда никого не обижал и не унижал – и сам такого не любил, и другим не позволял.
Уникальный в человек на своём месте. И хоть возраст у него был уже немолодой, и волос у него был уже седой, а Иван Иванович ощущал себя тем самым старым конём, знал себе цену, и на пенсию не собирался.
Но вот однажды в производственном отделе появился новый сотрудник Тимофей. В наушниках и с татуировкой на шее. Вскоре состоялось их с Иваном Ивановичем знакомство.
– Что же ты, Тимоша! – так возник перед ним Старицын, тыча грубым ногтем в проект. – Если меняешь номенклатуру, так уж ты не постесняйся, сообщи коллегам. Это хорошо, я заметил, потому что опыт, а другие? Ведь сейчас не те плиты закажут! Давай, звони в снабжение, исправляйся.
В ответ на его замечание Тимоша уверенно возмутился и неуверенно ответил:
– Но это не моя работа…
Такие слова Иван Иванович даже не воспринял как протест. Мало ли, какую глупость человек по неопытности скажет. «Моя – не моя»… – никогда Иван Иванович не делил работу на свою и чужую. Дело ведь общее! А если каждый будет вот так правилам? Анархия случится! – так он и объяснил молодому коллеге, а Тимоша опять:
– Но это не моя…
И тут вдруг Иван Иванович заподозрил неладное: «Кажись, у Тимоши-то глаза на мокром месте… Или почудилось? Взрослый же парень… Нет, не почудилось. Вон и губёшка дрожит…» – тут уж и у самого Ивана Ивановича ни с того ни с сего чего-то защипало в носу.
Эскалации неловкости не допустила Тимошина сослуживица.
– Ой, ладно! – Выручила она всех. – Я в снабжение позвоню. Тоже событие…
Инцидент исчерпался. Однако Иван Иванович, держа в голове стратегические планы и общие цели, не мог оставить дела так. В тот же день, заготовив некоторые аргументы, он подловил Тимошу в коридорчике.
– Тимофей, ты… – начал он по-дружески, но продолжить не смог. Тимоша так насупился, так глядел ежом и дрожал губёшкой… Чего с таким поделаешь? Внучок у Ивана Ивановича, бывает, точно так же куксится, но его хотя бы можно обнять…
– Тимоша, ты понимаешь, плиты… – а ещё Иван Иванович не рассчитал, что этот их мужской разговор могут услышать и женщины. А они услышали.
– Иван Иванович! – строго вмешались они. – Ну что вы цепляетесь к человеку?
– Ох, не велите казнить, бабочки! – не растерялся Старицын и стал нежно подталкивать Тимошу за рукав в сторонку, как вдруг произошло непредвиденное. Тимоша вырвался и завопил:
– Что вы делаете?! – и немедленно позвал дам в свидетели: – Вы видели?!
И, конечно, Ивану Ивановичу моментально прилетело:
– Руки распускает! – хотя он и не думал. – Пристал со своими плитами! – хотя он ради общего дела… – Должна же быть какая-то чувствительность! – и самое обидное: – Совсем не умеет разговаривать с людьми!
Сколько чаю было вместе выпито, сколько сушек скушано – всё позабыли в один миг его девочки и бабоньки.
Иван Иванович отступил. Он бежал от неприятных людей к верной бетонной стройке. Скитался там среди молчаливых плит и свай и впервые думал о пенсии.