Первый поцелуй изменил всё. И одновременно ничего не изменил. На следующее утро после той волшебной ночи Анна проснулась с ощущением, что мир стал ярче, воздух — слаще, а музыка — громче. Но, собираясь на утреннюю репетицию, она вдруг поймала себя на мысли: что теперь? Как им быть? Продолжать видеться так же открыто? Или…
Ответ пришёл на той же репетиции. Дмитрий вошёл в класс с привычным бесстрастным лицом, кивнул ей, как обычно, сел за рояль. Но когда их взгляды встретились, в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Анны подкосились колени. Он смотрел на неё не как на партнёра по дуэту, а как на свою тайну, которую он носит в сердце и никому не отдаст.
— Как спалось? — спросил он нейтральным тоном, но уголки его губ чуть дрогнули.
— Лучше не бывало, — ответила она, стараясь говорить так же ровно.
Они начали играть, и в музыке случилось то же, что и в их отношениях: она зазвучала иначе. Глубже. Интимнее. Соната Шопена, над которой они бились месяцами, вдруг обрела ту самую страсть и нежность, которые, казалось, были заложены в ней изначально, но никак не давались. Теперь они не играли ноты — они разговаривали. Говорили о том, что нельзя произнести вслух в этих стенах, но можно выразить через музыку.
После репетиции, когда они упаковывали инструменты, Дмитрий подошёл к ней ближе, чем обычно, и тихо сказал:
— Думаю, нам стоит… не афишировать. Пока.
Анна подняла на него глаза, чувствуя, как внутри шевельнулась тень разочарования.
— Ты считаешь, это необходимо?
— Да, — он взял её руку и сжал, словно извиняясь. — Ты знаешь, как здесь всё устроено. Сплетни, давление, моя мать… Им не нужно знать. Не сейчас. Пока мы сами не разберёмся, что это такое.
«Что это такое» — он произнёс эти слова, и в них было столько нежности и одновременно неуверенности, что Анна не смогла обидеться. Она понимала. Он был прав. Их чувства, такие хрупкие и новые, не выдержали бы яркого света чужих глаз, злых языков и тем более — вмешательства Ирины Волконской.
— Хорошо, — кивнула она. — Никто не узнает. Это будет наша тайна.
И началась их секретная жизнь. Самая сладкая и щемящая, какую только можно вообразить.
Они изобрели целую систему условных знаков и тайных мест. Короткие прогулки в парке напротив академии, где можно было идти рядом, почти касаясь плечами, и никто не обращал внимания на двух студентов с музыкальными футлярами. Совместные занятия в классах, которые они бронировали под разными предлогами, чтобы провести лишний час вдвоём, чередуя репетиции с разговорами, которые становились всё откровеннее. Он рассказывал ей о своих страхах перед конкурсом, она — о своём первом учителе и о том, как скучает по родителям.
Но самым острым и сладким были взгляды. Те самые, которыми они обменивались в коридорах, на лекциях, в столовой. Короткие, украденные секунды, когда их глаза встречались, и мир вокруг переставал существовать. Это был их тайный язык, понятный только им двоим. Анна научилась читать в его глазах всё: и то, что он скучал, и то, что гордился её успехами, и то, что где-то в глубине души он всё ещё не верил, что она настоящая.
Как-то раз на лекции по истории музыки, сидя через несколько рядов от него, она почувствовала его взгляд на себе. Обернулась. Он сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на неё с таким выражением, что у неё перехватило дыхание. В его глазах не было холодной отстранённости, которой он пугал окружающих. Было тепло, было удивление, был вопрос: «Ты здесь? Ты правда здесь?».
Она чуть заметно улыбнулась и отвела взгляд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рядом Катя что-то писала в тетради, не замечая этой маленькой драмы. А на душе у Анны было светло и тревожно одновременно.
Самыми дорогими были моменты, когда они оставались одни в классе после официальной репетиции. Тогда маски спадали. Дмитрий подходил к ней, обнимал, утыкаясь носом в её волосы, и они стояли так, молча, слушая, как тишина наполняется их дыханием.
— Ты даже не представляешь, как это странно, — шептал он однажды.
— Что именно?
— Быть счастливым. Я думал, это чувство умерло во мне лет в двенадцать. А оно, оказывается, просто ждало тебя.
Анна прижималась к нему крепче и чувствовала, как он медленно расслабляется, отпуская ту невидимую броню, которую носил всегда. В эти минуты он был не гением, не наследником династии, не предметом зависти — просто её Димой. Уставшим, тёплым, настоящим.
Они не переставали заниматься. Наоборот, их тайный союз сделал музыку другой. В их дуэте появилась та самая искра, которую так долго искал маэстро Петров, не понимая, что её нельзя найти — её можно только вырастить. Шопен зазвучал так, как, наверное, и задумывал композитор: как разговор двух влюблённых, полный страсти, нежности, ссор и примирений.
— Если бы кто-нибудь знал, — смеялась Анна после одной из таких репетиций, упаковывая виолончель.
— Что? Что мы играем лучше всех в этой академии? — усмехнулся Дмитрий.
— Нет. Что великий Волконский гладит меня по голове и называет «мой гений».
Он вдруг посерьёзнел, подошёл и, глядя ей прямо в глаза, сказал:
— А я и не играю. Я правда так думаю. Ты — мой гений. Моя муза. Моя тихая гавань.
Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она поцеловала его — сама, впервые, не дожидаясь, пока он сделает первый шаг. Поцелуй вышел неуклюжим, потому что она не рассчитала высоту, и они стукнулись носами, но от этого он стал только милее.
Они смеялись, стоя в пустом классе, и этот смех был драгоценнее любой похвалы. Потому что он был их. Только их.
Конечно, были и тревожные моменты. Анна ловила на себе взгляды Алисы, которая, казалось, чувствовала что-то неладное. Катя иногда подозрительно косилась на её слишком счастливое лицо. Сергей молчал, но в его добрых глазах читалось: «Я-то знаю, но никому не скажу». Но пока их тайна оставалась нерушимой, и это придавало их отношениям особый, пряный вкус.
Вечерами, лёжа в кровати, Анна прокручивала в голове события дня: короткую прогулку в парке, когда он держал её за руку, спрятав их соединённые ладони в карман своего пальто; украденный поцелуй в пустом коридоре, когда они оба опоздали на лекцию; его сообщение, пришедшее глубокой ночью: «Спокойной ночи. Я играл твой Шопена. Получилось лучше, чем когда-либо. Ты рядом, даже когда тебя нет».
И она засыпала с улыбкой, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое, огромное, невыразимое. Они были как две ноты, которые наконец нашли свою гармонию. И пусть пока никто не слышал этой музыки, она звучала. И это было главное.