Деревянный поезд лежал на полу колёсиками вверх. Синяя краска облупилась на крыше вагона, а одно колёсико – переднее левое – держалось на честном слове. Я подняла его и покрутила пальцем. Колёсико отвалилось и укатилось под холодильник.
– Полька! – Костя замер в дверях кухни, босой, в пижаме с ракетами. Губы дрожали. – Она опять сломала!
Поля сидела посреди коридора и невозмутимо жевала баранку. Четыре года – возраст, в котором ломается всё, включая нервную систему тёти.
– Я починю, – сказала я. – Сегодня вечером.
– Ты же обещала, – Костя сказал это вполголоса. Без обиды, без нажима. Просто констатировал.
И был прав. Я обещала три дня назад. И четыре дня назад. И неделю назад, когда колёсико ещё можно было примотать ниткой, а теперь нужен клей, которого у меня нет, и маленький гвоздик, которого у меня тоже нет, и двадцать свободных минут, которых у меня нет тем более.
В комнате пахло детским порошком и разогретой кашей. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем – уже третья за утро, и ни одну я не допила. Батарея под окном тёплая, осень в этом году ранняя, и в хрущёвке на третьем этаже включили отопление с первого октября. Но чай всё равно остывал быстрее, чем я успевала до него добраться.
Два года я живу по расписанию чужих детей. Нет – не чужих. Родных. Племянников. Но расписание – не моё. Подъём в шесть. Каша. Одеть. Отвести Костю в школу, Полю в сад. Вернуться. Сесть за ноутбук. Корректировать чужие рукописи до обеда. Забрать. Накормить. Погулять. Искупать. Уложить. Сесть за ноутбук снова. И так каждый день, без выходных, потому что выходные – это когда дети дома оба, и работы не меньше, а больше.
Рита звонила по средам. Всегда в одно время, всегда по видеосвязи.
– Зой, как вы? – голос у неё виноватый с самого первого звонка. С того самого дня стал виноватым и с тех пор не менялся.
– Нормально, – говорила я. Каждую среду одно и то же.
Рита развелась три года назад. Олег не то чтобы был плохим – скорее оказался никаким. Ушёл и растворился, будто никогда не существовал. Алименты платил первые четыре месяца, потом перестал, потом сменил номер. Рита осталась одна с двумя детьми, без денег, в маленьком городке, где бухгалтер получает столько, что хватает на еду и коммуналку. Не больше.
Она нашла работу в Тюмени. Бухгалтер в нефтяной компании, вахтовым методом. Платят втрое больше, чем здесь. По графику – месяц там, две недели дома. Но на деле получалось иначе: то отчётный период, то замена коллеги. Последний раз Рита была дома в конце лета.
– Мам умерла, отец нас бросил ещё в детстве. Больше некому, – Рита сказала это, глядя в пол. Тогда, на кухне этой самой квартиры, перед отъездом. – Я понимаю, что прошу невозможное.
Она не просила. Я сама предложила. Потому что Рита – единственная сестра, и у неё двое детей, и кто-то должен.
Мне было тридцать два. Я жила одна, работала удалённо, у меня не было ни мужа, ни кота, ни даже растения на подоконнике – потому что я забывала поливать. Идеальный кандидат для того, чтобы поставить свою жизнь на паузу.
Мне сейчас тридцать четыре. Паузу никто не снял.
***
Нового соседа я заметила не сразу. Он въехал полтора года назад в квартиру напротив – однокомнатную, с видом на двор. Я помнила шум ремонта, дрель по утрам, запах краски в подъезде. Потом всё стихло. За его дверью вообще было тихо – ни музыки, ни телевизора. Только иногда доносилось ритмичное постукивание, будто кто-то аккуратно забивал мелкие гвозди.
Вадим. Я узнала его имя случайно – вернее, от Кости. Они столкнулись в подъезде, и Костя потом сказал: «Там дядя Вадим живёт. У него мальчик есть, Тимур. Он в первый класс не ходит, он ещё в саду».
Тимуру было шесть. Застенчивый, вежливый – из тех детей, которые здороваются первыми и ждут, пока взрослый ответит. Вадим забирал его из сада каждый вечер ровно в пять. Я знала это, потому что Полю я тоже забирала в пять, и мы иногда пересекались на крыльце.
– Добрый вечер, – говорил он.
– Добрый, – отвечала я.
На этом наши разговоры заканчивались. Ближе к сорока, широкий в плечах, движения точные и экономные – человек, который не делает лишних жестов. Голос негромкий, ровный. Каждое слово будто отмеренное заранее.
Я бы и дальше знала о нём только имя и время возвращения из сада, если бы не пакет.
Это случилось в среду, после звонка Риты. Я вышла забрать Полю из сада, а у двери ждал бумажный пакет. Молоко, хлеб, яблоки, пачка гречки. Ни записки, ни чека. Я оглядела площадку. Лестница пустая. Дверь напротив закрыта.
Наверное, курьер ошибся подъездом. Бывает. Я занесла пакет, разобрала – молоко свежее, хлеб тёплый. Какой курьер приносит тёплый хлеб? Но думать об этом было некогда.
Через пару дней у двери появилась банка яблочного компота. Домашнего. С наклейкой, на которой от руки было написано: «окт.».
Я забрала банку внутрь. На кухне Костя делал уроки, Поля раскрашивала альбом, и мне нужно было варить ужин, и проверять тетрадку по математике, и потом ещё сорок страниц рукописи, и постирать форму на завтра. Я поставила компот на полку и забыла о нём.
Через неделю у двери появилась кастрюля. Алюминиевая, старая, с потёртой ручкой. Внутри – куриный суп. Густой, с вермишелью, пах укропом. Кастрюля была тёплой.
Я замерла в коридоре, держала её обеими руками, а Поля дёргала меня за штанину и канючила: «Есть! Есть!»
На этот раз я не списала на курьера. Но и думать об этом было некогда. Я разлила суп по тарелкам, накормила детей и себя, а кастрюлю вымыла и поставила у двери. К утру она исчезла.
Кто? Бабушка Нина с четвёртого этажа? Она иногда угощала Костю конфетами. Но бабушка Нина варит борщ, а не суп, и ходит с палочкой – ей тяжело спускаться на этаж ниже.
Кто-то заботился обо мне. А я не знала – кто. И почему-то боялась узнать.
Между тем дети мои – мои, я уже привыкла так думать – подружились с Тимуром. Это получилось само собой. Детская площадка во дворе, качели, горка, песочница. Костя и Тимур оказались из тех мальчишек, которым не нужно долго знакомиться – достаточно палки и общего направления бега.
Поля, конечно, тоже лезла за ними. В её годы старший брат – личный супергерой, а его друзья – потенциальные супергерои.
Однажды я сидела на скамейке и смотрела, как Костя, Тимур и Поля строят что-то из веток. Кажется, замок. Я не участвовала – я правила чужую рукопись на телефоне и делала вид, что слежу за детьми.
– Я могу их забрать, – голос раздался рядом. Вадим. Стоял, руки в карманах куртки, смотрел на детей. – Если вам нужно поработать. Всех троих.
Я подняла голову.
– Нет, спасибо. Я справляюсь.
Он кивнул. Не стал спорить, не стал настаивать. Просто сел на скамейку в двух метрах от меня и стал тоже смотреть на детей.
Мы просидели так полчаса. Молча. И это было не неприятно.
Через пару дней Тимур пришёл к нам сам. Постучал, вежливо спросил: «Можно Костя погуляет?» И они ушли втроём во двор, потому что Поля, разумеется, пошла следом.
Я осталась одна в квартире. Впервые за долгое время. Тишина оглушила. Я постояла в коридоре, не зная, что делать. Потом вспомнила про рукопись. Потом вспомнила про поезд.
Деревянный поезд лежал на полке в детской. Синяя краска. Пустое место, где должно быть колёсико. Я взяла его в руки. Поезд был лёгкий, из липы, я это помнила – потому что его вырезал наш отец. Тот самый, который бросил нас с Ритой, а потом появился один раз, когда Косте исполнилось четыре. Принёс деревянный поезд, постоял на пороге и снова исчез.
Костя не знал, кто этот мужчина. Рита не объяснила. Я тоже не стала. Но поезд с тех пор Костя не выпускал из рук – и вот, сломанное колёсико.
Я положила поезд обратно. Клея у меня по-прежнему не было.
На кухонном столе стояла кружка с остывшим чаем.
***
Болезнь навалилась в пятницу.
Я проснулась и поняла, что не могу встать. Не в переносном смысле – в буквальном. Голова тяжёлая, горло как наждачная бумага, температура. Градусник показал тридцать восемь и семь.
Костя сидел рядом на краю дивана и смотрел.
– Тёть Зой, ты красная.
– Я в порядке, – соврала я.
Я не в порядке. Мне нужно одеть Полю, отвести обоих, вернуться, лечь, потом забрать, и между этим – работа, потому что редактор ждёт рукопись к понедельнику, и если я не сдам в срок, найдут другого корректора, а я не могу потерять эту работу, потому что Рита присылает деньги на детей, но на себя я зарабатываю сама.
Я встала. Собралась кое-как. Одела Полю. Заплела ей кривой хвост, потому что руки не слушались.
В подъезде, на площадке, я увидела Вадима. С Тимуром. Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Но я видела, как он чуть сдвинул брови.
– Я отведу, – сказал он. Не предложил. Сказал. – Тимура всё равно ведём. Садик рядом со школой.
– Нет, я –
– Давайте, – он чуть наклонился и протянул руку Поле. – Пойдёшь со мной? Тимур будет рад.
Поля посмотрела на меня. Я кивнула. У меня не было сил спорить. Только набрала воспитательницу и хрипло сказала, что Полю заберёт сосед, Вадим, я продиктую паспортные данные позже.
Он увёл всех троих. Я вернулась в квартиру, легла на диван и пролежала так до полудня. Потом встала, выпила чай – впервые допила кружку до конца, потому что некому было отвлечь – и села за ноутбук.
В два часа дня в дверь позвонили. На пороге – Вадим. Поля сидела у него на руке, Костя и Тимур маячили за спиной.
– Я их забрал, – сказал он. – Поля капризничала, пришлось взять на руки. Обед я приготовлю.
– В каком смысле?
Он прошёл мимо меня на кухню. Поставил на плиту свою алюминиевую кастрюлю – ту самую, с потёртой ручкой. Я прислонилась к дверному косяку и смотрела, как чужой мужчина хозяйничает на моей кухне, а Поля виснет на его ноге и хохочет.
– Вам не обязательно, – сказала я.
Он обернулся. Посмотрел на меня – спокойно, без жалости, без напора.
– Знаю. Но суп уже готов.
Я села за стол. Мне принесли тарелку. Суп куриный, с вермишелью. Тот самый запах укропа. Костя попробовал и поморщился.
– Солёный, – сказал он честно.
Вадим чуть замешкался. Потом кивнул.
– Знаю. Торопился.
Костя пожал плечами и стал есть дальше. Вадим отвернулся к окну. Кажется, покраснел. Я не была уверена – но захотела верить, что да.
«Так это вы». Кастрюли. Пакеты. Компот.
Но спрашивать не стала. Почему-то казалось, что если спрошу – он перестанет.
Три дня с температурой. Всё это время Вадим приходил утром, забирал детей, отводил в сад и школу. Вечером приводил назад. Между этим появлялся обед – в той же кастрюле, каждый раз вымытой и возвращённой к вечеру. Костя перестал хмуриться. Поля визжала от восторга, когда видела Тимура. А я лежала на диване и смотрела в потолок.
Странное чувство. Не радость. Не благодарность – для благодарности нужны силы. Просто стало легче дышать.
На третий день я полезла в детскую за кофтой для Поли. И увидела.
Поезд стоял на подоконнике. Не лежал – стоял. На всех четырёх колёсиках. Переднее левое – на месте. Я взяла его в руки. Колёсико сидело крепко, будто его никогда не отрывали. Синяя краска на крыше вагона подновлена – аккуратно, тонкой кисточкой, чуть ярче оригинала, но совсем чуть-чуть. Ось колеса заменена на металлическую – тоненький стерженёк, ровный, гладкий. Такое не сделаешь без инструмента.
Это не клей из моего ящика.
Я стояла с поездом в руках и чувствовала, как в горле собирается ком. Я не плакала с того дня, когда Рита уехала, и я осталась в пустом коридоре, и Поля цеплялась за мою ногу, и Костя смотрел мне в лицо и ждал, что я скажу «всё будет хорошо». Я сказала. И с тех пор не плакала.
А тут – поезд. Деревянный. С починенным колёсиком.
Я прижала его к груди и выдохнула так, будто не дышала очень давно.
***
Вечером, когда дети уснули, я вышла на лестничную площадку. Просто посидеть. На ступеньках между этажами была широкая площадка с подоконником – я иногда сидела там, когда в квартире становилось тесно от детского дыхания.
Вадим вышел через десять минут. Молча сел рядом. Не близко, но и не далеко. Как тогда, на скамейке во дворе.
– Спасибо, – сказала я.
Он повернул голову.
– За что?
– За суп. За детей. И за поезд.
Пауза. За окном шумела ветка клёна. Фонарь горел жёлтым.
– Заметили, – сказал он. Без удивления. Спокойно.
– Так это вы оставляли продукты? И суп?
Он кивнул. Один раз, коротко.
– Зачем? – спросила я.
Вадим не ответил сразу. Посмотрел в окно, где покачивалась ветка.
– Четыре года назад, – начал он, и голос не изменился, остался таким же ровным, – у меня погибла жена. ДТП. Тимуру было два.
Я молчала.
– Первый год я не помню. Кормил, менял, укладывал. Как автомат. Потом стало легче. Или я привык. Не знаю, есть ли разница.
Он потёр ладони друг о друга. Движение машинальное, привычное.
– Мы жили в другом районе. Продал квартиру, переехал сюда. Хотел начать где-то, где стены не напоминают.
Я слушала. Не перебивала.
– Я знаю, каково это, – сказал он. – Когда некому передать ребёнка даже на пять минут. Когда чай остывает быстрее, чем успеваешь сесть. Когда засыпаешь и думаешь: завтра то же самое. И послезавтра. И через год.
Я сглотнула. Горло стало тесным.
– Я вас видел, – продолжил Вадим. – Каждый день. Как вы тащите Полю на одной руке, а другой держите Костю за рюкзак. Как поднимаетесь на третий этаж с пакетами. Как садитесь на скамейку во дворе и делаете вид, что у вас всё хорошо.
– У меня всё хорошо, – сказала я. По привычке.
– Нет, – он покачал головой. Мягко, но уверенно. – Но вы справляетесь. Это разные вещи.
Я не нашлась, что ответить. Потому что он был прав.
– Я не хотел лезть, – сказал Вадим. – Но суп – это не помощь. Это суп.
Я невольно улыбнулась. Впервые за этот разговор.
– А компот – это компот?
– Компот – это компот, – подтвердил он. И уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Намёк на неё.
Мы помолчали. Мне не хотелось уходить. И ему, кажется, тоже.
– Поезд, – сказала я. – Откуда вы узнали?
– Тимур рассказал. Сказал, что у Кости сломалась любимая игрушка и он грустит. Я посмотрел, когда забирал детей. Там нужна была новая ось и немного краски. У меня есть инструменты.
– Вы мастер?
– Ремонтирую бытовую технику. Частные вызовы. Но дерево – это другое. Дерево – это отдых.
Я заметила, как у него изменился голос на слове «дерево». Потеплел.
– Костя не знает, кто его починил, – сказала я.
– И не надо.
– Почему?
Вадим посмотрел на меня. Прямо, без уклонения.
– Потому что вы пообещали. Пусть будет от вас.
У меня перехватило дыхание. Не от болезни.
– Вы странный человек, Вадим, – сказала я.
– Возможно, – согласился он. – Но суп был вкусный. Это вы не будете отрицать.
Я засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить детей через стенку. И он тоже улыбнулся – по-настоящему, и лицо его стало другим, моложе на несколько лет.
Мы сидели на лестничной площадке, в подъезде хрущёвки, между вторым и третьим этажом. Пахло осенней сыростью, с подоконника тянуло холодом. Фонарь за окном мигнул и снова загорелся. И мне впервые за всё это время не хотелось никуда торопиться.
Наутро Костя нашёл поезд.
Я стояла в дверях детской и смотрела, как он берёт его с подоконника. Осторожно, двумя руками. Покрутил колёсико – все четыре на месте. Провёл пальцем по крыше вагона.
– Ты починила, – сказал он. Не спросил. Утвердил.
– Обещала же, – ответила я.
Костя прижал поезд к себе. Поля тут же полезла отнимать, но он увернулся ловко, по-кошачьи. И побежал в коридор, а она за ним, и квартира снова наполнилась топотом и визгом.
Я не двигалась с места и думала о руках, которые вырезали новую ось из металлического стерженька и аккуратной кисточкой подкрашивали синюю крышу. Для ребёнка, который даже не его.
Рита позвонила в среду. Как обычно. Видеосвязь, виноватый голос.
– Зой, как вы?
– Нормально, – сказала я. И впервые почувствовала, что не вру.
– Ты другая какая-то, – Рита вгляделась в экран. – Голос другой. Случилось что-то?
– Нет, – ответила я. – Просто отдохнула.
Рита помолчала. Не поверила, конечно. Но переспрашивать не стала. За её спиной на экране мелькнула стена общежития – облупленная, с батареей, обмотанной тряпкой. Рита жила там вчетвером в комнате. Она никогда не жаловалась, но камера иногда показывала то, что она прятала.
У нас с ней так – мы не давим. Мы просто знаем, что вторая есть.
– Я приеду в субботу, – сказала она. – Соскучилась.
– Мы тоже. Костя тебе покажет кое-что.
– Что?
– Увидишь.
Положила трубку. На кухне закипел чайник. Я налила себе чай. Допила до конца, пока он был горячий.
Неделя до приезда Риты прошла иначе. Распорядок тот же, но Вадим теперь приносил обеды открыто. Ставил кастрюлю на стол, коротко кивал и уходил. А вечером в дверь стучал Тимур. Иногда – вместе с Вадимом.
Мы не разговаривали подолгу. Вадим вообще не любитель долгих бесед. Но он заходил в прихожую, пока дети бегали по квартире, и иногда говорил что-нибудь простое: «Батарея потекла на четвёртом, бабушка Нина просила посмотреть». Или: «Тимур нарисовал Поле зайца. Вот». И протягивал листок с кривым, но старательным зайцем.
Однажды он остался на чай. Я поставила перед ним кружку – ту самую, из которой сама пила всё это время. Другие были детские, с динозаврами и принцессами.
– Извините, другой нет, – сказала я.
– Ничего, – ответил он и обхватил кружку обеими ладонями. Ладони большие, с мозолями на подушечках пальцев. Руки человека, который привык чинить.
Мы пили чай и молчали. За стеной Костя читал Поле вслух – не торопясь, по слогам, потому что ему задали на дом чтение, а Поля требовала, чтобы читали именно ей. Тимур сидел на полу в комнате и собирал конструктор.
Обычный вечер. Но мне было хорошо. Как будто кто-то взял одну лямку рюкзака, который я тащила одна, и пошёл рядом.
– Вы не спрашиваете, зачем я это делаю, – сказал Вадим. Негромко. Будто размышлял вслух.
– Вы уже ответили. На лестнице.
Он помолчал.
– Не до конца. Тогда я сказал, что знаю, каково это. Но не сказал главного.
Я ждала.
– Когда Маши не стало, – он назвал жену по имени, и голос даже не дрогнул, только стал чуть тише, – мне никто не помог. Не потому что люди плохие. Потому что я не просил. А люди не умеют видеть, если ты не показываешь.
Я кивнула. Мне это было очень знакомо.
– Вы тоже не показываете, – сказал он. – Тащите троих и делаете вид, что у вас две руки свободны. Но у вас кожа на пальцах потрескалась от стирки. И плечи вот так, – он чуть подался вперёд, показывая, – всегда чуть вперёд. Как будто несёте что-то, даже когда руки пустые.
Я непроизвольно выпрямилась.
– Я не хочу быть героем, – сказал Вадим. – И не хочу быть спасателем. Но кастрюлю с супом я умею варить. И поезд починить – тоже. Этого достаточно?
– Более чем. – И я почувствовала, как отпускает. Не сразу. По чуть-чуть.
– Тогда я завтра принесу борщ, – сказал Вадим. И встал. – Доброй ночи.
– Доброй ночи.
Он ушёл. Я закрыла дверь, постояла в коридоре. На полке в детской стоял поезд. На кухне – пустая кружка. Чай я допила.
***
Рита приехала в субботу утром. Ранним поездом. Я встретила её у подъезда с обоими детьми, и Поля повисла на матери так, что Рита чуть не упала на бордюр. Костя стоял рядом и молча улыбался – он стал такой за эти два года, сдержанный, немножко взрослый.
– Мамочка, – Поля вцепилась в Ритину куртку. – Мамочка, мамочка, мамочка.
Рита плакала. Прямо на улице, перед подъездом, не стесняясь ни соседей, ни прохожих.
Я держалась в стороне и ждала. Моё место – второй план. Я привыкла.
Мы поднялись наверх. Рита оглядела квартиру – чисто, тепло, на подоконнике дымилась кружка с горячим чаем, в комнате пахло детским шампунем и осенним воздухом из открытой форточки.
– Зой, – она перевела взгляд на меня. – Ты как?
– Нормально.
– Нет, правда. Ты какая-то другая. Я ещё на видео заметила, а сейчас вижу точно. Ты – спокойная.
Я пожала плечами.
– Отдохнула немного. Болела, пришлось полежать.
– Болела? Одна? С детьми? – Рита побледнела. – Почему не позвонила?
– Не одна. Сосед помог.
– Какой сосед?
– Напротив. Вадим.
Рита подняла бровь. Именно так, как делала всегда – одну, левую, чуть выше.
– Подожди. Сосед?
– Он тоже растит ребёнка один. У него мальчик, Тимур. Шесть лет. Они с Костей дружат.
– Дружат, – повторила Рита. И оглядела кухню. Увидела банку компота на полке. Увидела чистую кастрюлю на сушилке – алюминиевую, с потёртой ручкой. – А это?
– Его, – сказала я. – Он варит суп. Иногда приносит.
Рита села на табуретку и уставилась на меня.
– Зоя, – сказала она с расстановкой. – Тебе мужик носит суп в кастрюле?
– Он не мужик. Он сосед.
– Он мужик, – Рита улыбнулась. Впервые за утро – не виноватой улыбкой, а настоящей. – И он носит тебе суп.
Я отвернулась к окну. Во дворе Костя и Тимур уже бегали по площадке. Поля ковыляла следом. А на скамейке сидел Вадим – в куртке, руки в карманах, смотрел на детей.
– Мам, мам! – Костя влетел в квартиру запыхавшийся, щёки красные. Метнулся в детскую, вернулся с поездом в руках. – Смотри!
Он протянул Рите деревянный поезд. Синяя крыша, четыре колёсика, металлическая ось. Рита взяла его и замерла.
– Это же, – она повертела поезд в руках, – это же тот самый.
– Тётя Зоя починила, – сказал Костя. Гордо. – Она обещала и починила.
Рита подняла глаза на меня. Я промолчала.
– Он ездит, – Костя провёл поездом по столу, и все четыре колёсика мягко покатились. – Раньше одно отваливалось, а теперь – нет.
Рита поставила поезд на стол. Провела пальцем по крыше. Потом взглянула на меня.
– Спасибо, Зой, – сказала она тихо. – За всё.
Я хотела сказать «не за что». Но за все эти бессонные ночи, за подъёмы в шесть утра, за чужие рукописи и кривые хвосты – «не за что» не подходило.
– Рит, – сказала я. – Просто приезжай чаще.
Она кивнула. Обняла меня. Потом обняла детей. Потом снова меня.
Вечером мы сидели все вместе. Рита, дети и я. Костя показывал маме тетрадки, Поля требовала внимания, и квартира наполнилась тем шумом, который бывает только когда семья в сборе.
В девять вечера в дверь постучали. Я открыла.
Вадим – на пороге. В руках – кастрюля. За его спиной выглядывал Тимур.
– Борщ, – сказал он. – Как обещал.
Рита выглянула из-за моего плеча.
– Здравствуйте, – сказала она. И протянула руку. – Рита. Сестра.
– Вадим, – он пожал ей руку аккуратно. – Сосед.
– Проходите, – сказала Рита. И посмотрела на меня с таким выражением, что я отвернулась, чтобы она не увидела, как у меня горят щёки.
Вадим поставил кастрюлю на стол. Я достала тарелки. Потом полезла в шкаф за кружкой для него – нашла только детскую, с динозавром. Поставила перед ним. Он посмотрел на динозавра, потом на меня.
– Других нет, – сказала я.
– Ничего, – ответил он и обхватил кружку обеими ладонями. Динозавр смотрелся в его руках как напёрсток.
Я села рядом. Рита кормила детей борщом, и Поля вымазала себе нос, и Костя пытался объяснить Тимуру, как устроен его деревянный поезд, и Тимур слушал внимательно и кивал.
На подоконнике стояла кружка с чаем. Горячая. Моя.
Я сделала глоток. Наконец-то – не остывший, не забытый, не третий за утро и все мимо. Простая вещь.
Рядом сидел человек, который умел чинить. Не только поезда.
А на полке в детской стоял деревянный поезд с синей крышей и четырьмя колёсиками. Переднее левое – на месте. И держалось крепко.