Когда в июле 1941 года по коридорам Лубянки провели генерал-полковника Дмитрия Павлова, многие из тех, кто его знал, отказывались верить своим глазам. Еще бы — Герой Советского Союза, любимец Сталина, человек, которому доверили защищать прямое направление на Москву, всего за месяц до этого принимал парад в Минске, чувствуя себя на вершине власти. А теперь он шел под конвоем, зная, что обратной дороги, скорее всего, не будет. Судьба этого человека — настоящая загадка для историков. Он сделал для Красной армии немало: именно под его началом проходили испытания легендарного Т-34, он учил танкистов воевать по-новому. Но первые же дни войны превратили его имя в ругательство. Слишком быстро взлетев, Павлов слишком быстро рухнул вниз, чтобы спустя полтора десятилетия его вдруг снова объявили невиновным. Что же случилось на самом деле — военная бездарность, роковое стечение обстоятельств или просто политическая необходимость найти крайнего?
Взлетная полоса длиной в несколько лет
В Испании, куда Павлов отправился добровольцем, его быстро прозвали «Пабло». Он командовал танковой бригадой, воевал дерзко, с выдумкой, и о нем заговорили в Москве. После возвращения его встречали как героя — золотая звезда, орден Ленина, личное знакомство со Сталиным. Для человека, который начинал простым красноармейцем, это было немыслимое везение. Или, как сказали бы сегодня, карьерный форсаж.
Маршал авиации Александр Голованов, который знал Павлова еще по боям на Халхин-Голе, в своих мемуарах позже с горечью заметит: «Не явилось ли столь быстрое, я бы сказал, столь стремительное продвижение по службе и в то же самое время малая опытность, а вернее, отсутствие этого опыта в руководстве таким количеством соединений различных видов и родов войск причиной разразившейся катастрофы?» Эти слова Голованова — ключ к пониманию многого. Ведь Павлов, будучи прекрасным командиром бригады, вдруг получил в подчинение целый округ. Западный Особый — самый мощный, самый многочисленный, прикрывающий Белостокский выступ, тот самый «балкон», который нависал над будущей линией фронта.
В 1940 году, когда Павлова назначили командующим, ему было всего 43 года. Для такой должности — возраст почти юношеский. Его предшественники были людьми иной закалки, прошедшими Первую мировую и Гражданскую войны, имевшими за плечами академии и десятилетия штабной работы. Павлов же был выдвиженцем новой волны — энергичным, смелым до лихости, но совершенно не подготовленным к управлению миллионной массой войск. Он умел вести танки в атаку, но не умел выстраивать сложную систему обороны, взаимодействие родов войск и, что самое страшное, не всегда слушал тех, кто пытался ему возразить. Вся его предыдущая карьера приучила его к тому, что он всегда прав и что любое его решение — это решение будущего победителя.
В Москве, впрочем, на это смотрели сквозь пальцы. Стране нужны были молодые командиры, преданные лично вождю и не обремененные старыми связями. Павлов идеально подходил под этот портрет. Ему доверяли, его продвигали, и сам он, кажется, искренне верил, что справится с любой задачей. Даже с той, к которой его никто всерьез не готовил.
Звонок «хозяину» за две недели до катастрофы
Если бы существовала машина времени, которая могла бы перенести нас в штаб Западного Особого военного округа в Минске в начале июня 1941 года, мы бы увидели странную картину. Командующий, увешанный наградами, сидит в просторном кабинете, курит папиросу и с легкой снисходительностью говорит о том, что в Москве паникуют из-за каких-то слухов. Именно таким запомнил Павлова Александр Голованов, заехавший к нему по служебным делам.
Голованов в то время командовал авиаполком, и ему нужно было решить вопрос о подчинении. Но Павлов, вместо того чтобы просто подписать бумаги, решил показать свою близость к верхам. Он набрал номер кремлевской «вертушки» и попросил соединить со Сталиным. Голованов, по его собственным словам, был поражен. Разговор получился не таким, как ожидал Павлов. Сталин, вместо того чтобы обсуждать бюрократические формальности, начал спрашивать об обстановке на границе. Тон у вождя был тревожный, он явно располагал какой-то информацией, которая его беспокоила.
И вот тут Павлов допустил ту самую роковую ошибку, которая потом будет стоить ему жизни. Он, по воспоминаниям Голованова, с уверенностью человека, который не привык сомневаться, заявил: «Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией».
Положив трубку, Павлов повернулся к Голованову и, усмехнувшись, сказал, что «хозяин не в духе», а «какая-то сволочь» пытается убедить его в том, что немцы стягивают дивизии к границе. Для него, для Павлова, это были просто «провокационные слухи», которые не стоят внимания. Он был уверен, что разбирается в обстановке лучше, чем Сталин, лучше, чем разведка. Он лично выезжал на рубежи — ну и что, что он смотрел на них с оптимизмом человека, который не хотел видеть очевидного? Ведь верить в войну было страшно, а верить в то, что ты ее проспал, — страшно вдвойне.
Голованов, описывая эту сцену, замечает, что уже тогда в его полку появлялись донесения о передвижениях немецких частей. Правда, немецкий генштаб объяснял это «переброской на отдых», но летчики чувствовали: пахнет порохом. Павлов же, имея в руках те же данные, а может быть, и более полные, предпочел от них отмахнуться. Он не просто недооценил угрозу — он подавлял любые попытки привести войска в боевую готовность, считая это паникерством. Командиры дивизий, которые пытались выводить части в поля, натыкались на его жесткий запрет: «Не дразнить немцев!». Эта самоуверенность стала могильщиком для вверенного ему фронта.
Когда 22 июня артиллерийский грохот разорвал рассвет, войска Павлова оказались не в окопах, а в казармах, на аэродромах, где самолеты стояли ровными рядами, и на маршах, где их накрывали бомбовыми ударами. Связь с дивизиями исчезла в первые часы, управление войсками рухнуло. Павлов метался по штабу, пытаясь отдать приказы, но было уже поздно. Те самые дивизии, которые он не позволил развернуть, гибли сотнями, не сделав ни одного выстрела.
Сталинский приговор и хрущевское «прощение»
Через неделю после начала войны Павлова отстранили. Еще через несколько дней — арестовали. Вместе с ним под следствие попали начальник штаба его фронта Климовских, начальник связи и несколько генералов. Обвинение было страшным и в то же время стандартным для того времени: измена Родине, трусость, развал управления войсками, сознательное невыполнение приказов. Военный трибунал работал быстро — времени на долгие разбирательства не было. Генералы, которые вчера командовали миллионными армиями, превратились в обвиняемых, а их попытки оправдаться никого не интересовали.
Приговор огласили 22 июля 1941 года. Ровно через месяц после начала войны. Павлов и его соратники были расстреляны. Для страны он стал главным «козлом отпущения» за катастрофу первых недель. Его имя вычеркнули из учебников, сняли с мемориальных досок. Казалось, что это точка, и историю генерала Павлова можно закрыть навсегда.
Но прошло шестнадцать лет. Грянул XX съезд партии, на котором Хрущев выступил с докладом о культе личности Сталина. И по всей стране потянулась волна пересмотров дел. Павлова вспомнили снова. 19 января 1957 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла определение о его реабилитации. Генерал-полковник был посмертно оправдан, партийная принадлежность восстановлена. В официальной версии, которую продвигали в те годы, Павлов стал жертвой сталинской тирании — талантливого военачальника, который просто оказался не в то время не в том месте, расстреляли несправедливо.
Но если копнуть глубже, все не так однозначно. Реабилитация 1957 года была, по сути, политическим актом. Хрущеву нужно было показать, что Сталин уничтожал достойных людей, снимая с себя ответственность за провалы. Но вот вопрос: можно ли считать Павлова полностью невиновным? Он лично отдал приказ не приводить войска в боевую готовность. Он лично докладывал в Москву, что никакой угрозы нет. Его войска в первые дни войны потеряли управление и понесли чудовищные потери. В той же Испании он был героем, но там он командовал бригадой, а не фронтом. Как писал в своих мемуарах все тот же Голованов: «Преданность Родине не вызывает сомнений», но «управленческая некомпетентность в масштабах фронта — это то, что невозможно оспорить».
Так кем же был Дмитрий Павлов — бездарным генералом, чьи ошибки стоили жизни сотням тысяч солдат, или невинной жертвой системы, которая сначала вознесла его слишком высоко, а потом сбросила вниз, чтобы оправдать собственные просчеты? Правда, как это часто бывает, лежит где-то посередине. Он не был ни злым умышленником, ни полным ничтожеством. Он был человеком своего времени — смелым, амбициозным, но абсолютно не готовым к той войне, которая на него обрушилась. Его взлет стал результатом кадрового голода в армии, а его падение — неизбежной расплатой за самоуверенность, подкрепленную доверием самого Сталина. И даже реабилитация спустя годы не снимает с него главного: ответственности за миллионы жизней, которые были потеряны в первые, самые страшные дни войны на Западном фронте.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
