— Надя, ты женщина пожившая, тебе уже ничего от этого мира не надо, а Лерочке нужно вить гнездо! — вещала из экрана смартфона тетя Рая, периодически откусывая от массивного бутерброда с толстым слоем ливерной колбасы.
Надежда Викторовна, пятидесяти восьми лет от роду, старший архивариус городского управления, тихо поперхнулась чаем. Фраза про «ничего не надо» прозвучала так, словно Надю уже мысленно завернули в белую простыню и велели медленно, чтобы не создавать паники, ползти в сторону кладбища.
— То есть, как это — ничего не надо? — уточнила Надежда, аккуратно ставя чашку на блюдце с золотой каемочкой. — Я, между прочим, на прошлой неделе пальто новое купила. Демисезонное. И абонемент в бассейн.
— Ой, ну какие бассейны в твоем возрасте! — отмахнулась тетя Рая, и крошки полетели прямо в камеру. — У тебя ревматизм и давление. А у Лерочки — любовь! Валерьян — человек тонкой душевной организации, поэт, мыслитель! Им расширяться надо. У них планы на жизнь. А ты одна в двухкомнатных хоромах сидишь, как Кощей над златом. Зачем одинокой женщине столько бетона?
— Чтобы было где эхо слушать, тетя Рая, — сухо парировала Надежда.
Ситуация, прямо скажем, складывалась классическая, достойная пера сатирика. Наша героиня, Надежда Викторовна, всю жизнь пахала как проклятая. В лихие девяностые тянула на себе две работы, потом выплачивала ипотеку, отказывая себе в лишних сапогах. И вот, когда кредитное ярмо наконец-то спало, ремонт был доделан, а в квартире воцарился запах спокойствия и хорошего кофе, на горизонте нарисовалась младшая сестра.
Лерочке было сорок два. Из них примерно сорок один год она находилась в состоянии перманентного поиска себя. Она искала себя в макраме, в разведении йоркширских терьеров, в лепке из полимерной глины. Теперь вот нашла в Валерьяне.
Валерьян был личностью колоритной. Мужчина неопределенного возраста, с бородой лопатой и взглядом человека, постигшего все тайны вселенной, но забывшего, где лежат его носки. Официально он числился «свободным художником слова», а неофициально — уже полгода сидел на шее у Лерочки, перебиваясь случайными заработками вроде написания стихов на заказ к юбилеям малознакомых людей.
И вот этот творческий союз, ютившийся в съемной однушке на окраине, вдруг осознал, что для полноценного раскрытия таланта им не хватает жилплощади. А тут Надя. С двушкой. В хорошем районе.
План родственников был гениален в своей простоте, как грабли: Надя переписывает квартиру на Лерочку («Ну она же младшая, ей нужнее!»), а сама переезжает в деревню Малые Пеньки, в старый бабушкин дом. Дом этот представлял собой покосившуюся избушку, где из удобств был только сквозняк, а туалет типа «сортир» находился на другом конце огорода.
— Зато свежий воздух! — надрывалась в трубке тетя Рая. — Земля! Свой огород! Будешь редиску сажать, цветочки. Для здоровья полезно. А молодежи нужно пространство.
Надежда Викторовна вздохнула. Прямой отказ в их семье приравнивался к объявлению ядерной войны. Родственники моментально включали режим «оскорбленной невинности», начинали звонить по всем знакомым и рассказывать, какая Надька эгоистка и бессердечная особа. Спорить с ними было все равно что играть в шахматы с голубем: он раскидает фигуры, нагадит на доску и улетит рассказывать своим, как он тебя уделал.
И тогда в голове старшего архивариуса созрел коварный, истинно женский план. Как говорил один известный киногерой: «Мы пойдем другим путем».
— Знаете что, тетя Рая, — мягко, почти елейно произнесла Надежда. — А ведь вы правы. Стара я стала для города. Шум, гам, экология ни к черту. Перееду в Пеньки.
В трубке повисла настороженная тишина. Родственница явно не ожидала такой легкой капитуляции.
— Только вот в чем загвоздка, — продолжила Надя, накручивая на палец провод от старого стационарного телефона, который держала просто для красоты. — Квартира-то у меня сложная. Тут трубы старые, соседи буйные, проводка шалит. Да и коммуналку надо уметь платить. Давайте так: пусть Лерочка с Валерьяном переезжают ко мне прямо завтра. Месяц поживем вместе. Я им передам, так сказать, бразды правления бытом, научу, как тут выживать, а сама потихоньку вещи соберу. Тестовый режим.
— Ой, Надюша, золотая ты душа! — взвизгнула тетя Рая. — Завтра же приедут!
На следующий день на пороге Надиной квартиры нарисовалась живописная картина. Лерочка волокла два безразмерных чемодана со шмотками. Следом величественно шествовал Валерьян. В руках он бережно нес самое ценное — акустическую гитару и огромный коврик с пластиковыми шипами для медитаций.
— Наденька, здравствуй! — Лерочка бросилась на шею сестре. — Мы так тебе благодарны! Валерьян уже мысленно перепланировал гостиную под свой кабинет!
— Здравствуйте-здравствуйте, — Надя лучезарно улыбнулась. — Проходите. Чемоданы пока в коридоре бросьте. А мы пройдем на кухню. Будем составлять протокол о намерениях.
Валерьян удивленно приподнял бровь, но промолчал.
На столе уже лежали ручка и чистый лист бумаги. Надя усадила гостей, налила им по кружке дешевого чая (свой любимый крупнолистовой она благоразумно спрятала на верхнюю полку) и начала инструктаж.
— Значит так, молодежь. Раз вы теперь тут хозяева, то и ответственность на вас. Квартплата в этом месяце пришла — восемь тысяч двести рублей. Плюс интернет, плюс домофон, плюс взносы на капитальный ремонт. Итого десятка. Скидываемся прямо сейчас.
Лерочка захлопала накрашенными ресницами.
— Надь, ну мы же только заехали... У Валерьяна сейчас творческий кризис, он в поиске издателя. Денег пока в обрез.
— Творческий кризис — дело житейское, — философски заметила Надежда. — А вот водоканалу на кризисы плевать. Они воду отключают без вдохновения, чисто технически. Нет денег? Хорошо. Будем экономить.
С этого момента жизнь в квартире превратилась в реалити-шоу «Выжить любой ценой».
Первым делом Надя ввела жесткий лимит на водные процедуры. Когда на следующее утро Валерьян заперся в ванной и включил воду, намереваясь, видимо, принять ванну с пеной и поразмышлять о судьбах родины, Надя просто пошла на кухню и перекрыла горячий вентиль на стояке.
Из ванной донесся сдавленный писк, а затем возмущенный бас:
— Эй! Вода пропала!
— Авария, наверное! — жизнерадостно крикнула Надя через дверь. — Ты там давай, закаляйся! В Малых Пеньках, к слову, горячей воды вообще нет, только из колодца. Привыкайте к суровым реалиям!
К обеду встал вопрос пропитания. Лерочка, привыкшая, что в гостях у сестры всегда холодильник ломится от вкусностей, сунула нос на кухню.
На плите стояла огромная чугунная сковородка.
— Ой, Надь, а что мы будем кушать? — прощебетала сестра.
— Я себе отварила гречку с сосисками, — невозмутимо ответила Надежда, накладывая порцию в свою тарелку. — А вы что принесли, то и кушайте.
— Как? Мы думали, ты нас покормишь... В честь новоселья.
— Дорогая моя, — Надя назидательно подняла вилку. — Вы же теперь самостоятельная ячейка общества. Будущие владельцы элитной недвижимости. Владельцы сами заполняют свои холодильники. Вон там, на нижней полке, я вам место освободила.
Вечером Валерьян, мрачный и голодный (на последние деньги Лерочка купила два сырка и пачку сомнительных пельменей), попытался подключиться к Wi-Fi.
— Надежда, а какой пароль от интернета? — спросил он, нервно теребя бороду.
— А я его отключила, — безмятежно соврала Надя, листая томик Чехова. — В целях экономии. Десятка-то за коммуналку так и не уплачена. Да и вредно это — облучение сплошное. В деревне интернета нет, там природа, птички поют. Тебе для стихов самое то — полное единение с космосом.
Валерьян как-то странно дернул глазом и удалился в отведенную им комнату.
На третий день начались бытовые стычки. Надя оказалась гением партизанской войны.
Она методично, с холодным расчетом архивариуса, создавала невыносимые условия. Если Лерочка оставляла грязную чашку на столе, Надя не ругалась. Она просто брала эту чашку и ставила ее прямо на клавиатуру ноутбука Валерьяна.
— Ой, извини, — невинно хлопала она глазами, когда раздавался возмущенный вопль. — Я думала, это ваш новый творческий натюрморт. Вы же современные люди, у вас везде инсталляции.
Когда Валерьян раскидывал свои носки (а делал он это с размахом сеятеля), Надя собирала их совком и аккуратно складывала на его массажный коврик с шипами.
К концу первой недели напряжение в квартире можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Лерочка осунулась, Валерьян перестал рассуждать о высоких материях и начал подозрительно часто смотреть в сторону входной двери.
Но Надя не сдавалась. Она ввела «налог на амортизацию имущества».
— Лера, — сказала она в субботу утром, вывешивая на холодильник распечатанную таблицу в Excel. — Ты вчера разбила мою любимую тарелку. Использовала полрулона туалетной бумаги. А Валерьян сломал ручку у окна в спальне. Итого с вас: тарелка — триста рублей, бумага — пятьдесят, ремонт ручки — тысяча. Записываю в долг.
— Надя, ты с ума сошла?! — взвизгнула сестра. — Какая амортизация? Мы же родственники! Ты же нам квартиру отдаешь!
— Отдаю, — кивнула Надя. — Но пока она моя. И я хочу передать ее в целости и сохранности. А вы ведете себя как вандалы при взятии Рима. Кстати, Валерьян! — крикнула она в коридор. — Унитаз засорился. Как будущий хозяин — бери вантуз и вперед. Мужчина в доме должен уметь решать проблемы!
Валерьян, который до этого момента тяжелее авторучки ничего в руках не держал, побледнел.
— Я... я не умею. Я гуманитарий.
— Ничего страшного! — обрадовалась Надя. — Заодно и научишься. А то в Пеньках, если выгребная яма переполнится, гуманитарный склад ума не спасет. Там физика нужна. И лопата.
Картина Репина: непризнанный гений в семейных трусах и майке с надписью « Nirvana », с отвращением на лице орудующий вантузом под бодрые комментарии Надежды: «Резче, Валерик, резче! Представь, что это метафора очищения твоей кармы!». Это зрелище Надя запомнила на всю жизнь.
Переломный момент настал на десятый день.
Надежда пригласила в гости своих коллег из управления — двух боевых пенсионерок, Антонину Макаровну и Веру Павловну. Женщины они были шумные, любили петь советские песни и обсуждать политику на повышенных тонах.
Они уселись на кухне, достали наливочку, нарезали сыр с колбасой и затянули «Ой, мороз, мороз».
Валерьян выскочил из комнаты взлохмаченный, как домовой, которого разбудили посреди зимы.
— Женщины! — возопил он. — Вы срываете мне творческий процесс! Я пишу поэму!
Вера Павловна, женщина необъятных размеров с химической завивкой на голове, смерила его презрительным взглядом.
— Какую еще поэму, обалдуй? Ты бы лучше на работу устроился, позорище. Сидишь на шее у бабы, еще и условия ставишь. А ну брысь в конуру, не мешай взрослым отдыхать!
Валерьян, не привыкший к такому пролетарскому обращению, попытался возмутиться, но Антонина Макаровна молча достала из сумки скалку (она как раз несла ее дочери в подарок) и положила на стол. Гений ретировался.
На следующее утро Надя проснулась от подозрительной тишины.
Она вышла в коридор. Чемоданов не было. Массажного коврика тоже.
На кухонном столе лежала записка, написанная корявым почерком Валерьяна:
«Мы уходим. В этом доме царит бездуховность, мещанство и культ материальных ценностей. Ваша аура подавляет мой талант. Лера со мной согласна. Квартиру свою подавитесь».
Надежда Викторовна улыбнулась, скомкала записку и выбросила в мусорное ведро. Затем подошла к окну, открыла его настежь, впуская свежий весенний воздух, и поставила вариться свой любимый кофе.
К обеду зазвонил телефон. На экране высветилось «Тетя Рая». Надя нажала кнопку громкой связи.
— Надька! — заголосила тетка. — Что ты наделала?! Лерочка в слезах прибежала! Говорит, ты из них веревки вила! Заставляла унитазы чистить, голодом морила, над Валерьяном издевалась! Он, бедный, чуть заикой не остался от твоих подруг!
— Тетя Рая, — спокойно, с расстановкой ответила Надежда. — Я делала ровно то, о чем мы договаривались. Приучала молодежь к самостоятельной жизни. Но они оказались не готовы к суровым реалиям владения недвижимостью. Сломались на стадии покупки туалетной бумаги. Так что, извините, сделка отменяется. Квартиру я оставляю себе.
— Эгоистка! — в сердцах плюнула тетя Рая. — Вся в деда своего, куркуля!
— И вам не хворать, — Надя сбросила вызов и заблокировала номер. На душе было легко и светло.
Она достала из заначки плитку хорошего шоколада, включила телевизор, где как раз начинался старый добрый фильм, и подумала, что жизнь в пятьдесят восемь лет, в своей собственной двухкомнатной квартире, без всяких родственников с их гениальными идеями — это просто прекрасно.
Ведь, как говорится, любить родственников лучше всего на расстоянии. И чем больше квадратных метров вас разделяет, тем крепче семейные узы.
***
Шоколад таял на языке, но почему-то не радовал. Надежда выключила телевизор — старый фильм вдруг показался невыносимо скучным — и прошла в комнату, где ещё вчера ночевали Лера с Валерьяном. Пахло чужим парфюмом и пылью. На подоконнике лежала забытая заколка сестры — дешёвая пластмассовая бабочка.
Надя взяла её в руки. И вдруг поняла, что победа пахнет чем-то очень знакомым. Одиночеством.
Продолжение — уже доступно для членов нашего Клуба Читателей. → Читать вторую часть ←
Что произойдёт, когда Надя поймёт, что отстояв квартиру, она потеряла нечто большее?