«Когда Господь наконец отвечает на твои молитвы, это значит, что перед этим ты хлебнул чего-то очень радиоактивного».
— Из записок выжившего после «Святого причастия молоком Атома».
I
Ствол револьвера, упирающийся точно в переносицу, — это очень серьёзно. Сид даже дышать перестал. Ирокез рейдерши воинственно топорщился вверх, золотая цепь на её шее тускло поблескивала.
Спарта стояла перед ними, как воплощение ночного кошмара. Её тощая фигура в призрачном ночном свете казалась вырезанной из чёрной бумаги.
— Куда это вы собрались? — Её лицо исказила ехидная улыбка.
Титька застыла за его спиной, прижавшись к плечу. Он чувствовал, как дрожит её дыхание. А сам смотрел в чёрный кружок дула и думал о том, что жизнь его была, конечно, дрянь, но, чёрт возьми, он не планировал заканчивать её вот так, под дверью у рейдерской пивоварни, с разбитой мордой, в чужой, вонючей броне.
И тут в голову пришла мысль о Доре. О том, как она учила его молиться. «Будет трудно, попроси Господина, — говорила она, — попроси от чистого сердца, и он поможет». Никогда не помогал. С чего бы сейчас-то…
— Господин... — прошептал Сид, глядя на револьвер и стараясь, чтобы Спарта не заметила этого движения. — Господин, если ты там есть... и, если тебе не насрать на нас... врежь этой дуре по башке чем-нибудь тяжёлым. Или... ну, не знаю... сделай что-нибудь. Аминь.
Спарта услышала. Услышала и расхохоталась. Её смех, резкий и каркающий, разнёсся над пустырём, заглушая даже шум дождя.
— Ты чё там, шепчешь? Молишься, что ли? — она склонила голову набок, и в её глазах зажглось нездоровое веселье. — Глупый ты. Здесь тебе никто не поможет… сейчас мы тебя за ребро подвесим… вот тогда и молись...
Она не договорила.
Потому что небо разорвал вой.
Он родился где-то далеко на севере — там, где низкие тучи склеивались с горизонтом в сплошную серую массу. Сначала это был просто звук — звонкий, высокий, похожий на комариный писк, какой издают старые довоенные генераторы, когда вот-вот сгорят. Сид подумал, что это глюк — после «винта» и не такое могло померещиться.
Но звук не исчезал. Он уверенно нарастал.
С каждой секундой он становился громче и плотнее. Из тонкого писка он превратился в гудение, из гудения — в низкий, вибрирующий гул, от которого, казалось, задрожала земля под ногами. Гул перерос в рёв.
Он обрушился на них сверху, тяжёлый и осязаемый, словно ударная волна. Сид почувствовал, как его внутренности сжались в тугой комок, как сердце на миг приостановилось, а потом заколотилось с утроенной силой. Стёкла в уцелевших окнах пивоварни жалобно задребезжали, и одно, не выдержав, со звоном осыпалось на землю, разлетевшись мелкими осколками.
Все трое подняли головы вверх.
Мрачное, тяжёлое небо распорола тень.
Она возникла из ниоткуда — огромная, круглая, чернее самих туч, клубившихся над головой. По краям тени, горели огни, холодные и неровные, совсем не похожие на свет костра или керосиновой лампы. Они пульсировали, будто дышали, и сквозь плотную пелену облаков их сияние казалось призрачным, нереальным.
Она пронеслась прямо у них над головами.
Сид пригнулся, хотя это было бессмысленно — если эта махина рухнет на них, ничего не спасёт. Вихрь, поднятый ею, ударил в лицо, хлестанул по щекам холодной, колючей моросью, сорвал с веток мокрые листья и закружил их в диком хороводе.
На одно бесконечно долгое мгновение Сид успел разглядеть объект: странные, плавные, закруглённые формы, лишённые углов и прямых линий. Металл, отсвечивающий тусклым серебром даже в этой беспросветной серости. Из пробоин в боку уже вырывались языки пламени — бело-оранжевые, неестественно яркие на фоне мёртвого неба, — а за кораблём тянулся густой, чёрный шлейф дыма. Дым смешивался с плотной завесой облаков, оставляя в ней рваный, клубящийся след.
А потом он умчался дальше, прочь, за пивоварню, унося с собой этот оглушительный, вибрирующий рык.
Раздался треск ломаемых деревьев. Скрежет металла.
Взрыв.
Земля дрогнула, будто от удара гигантской кувалды. Сида качнуло, он едва устоял на ногах, схватившись за стену. На голову посыпалась штукатурка, холодная и мокрая. С крыши, громыхая и кувыркаясь, скатился кусок трубы и с глухим стуком шмякнулся об асфальт.
Эхо заметалось, отражаясь между холмами и стенами.
А потом наступила тишина.
Это была мёртвая, абсолютная тишина. Даже ветер затих. Даже дождь, который всё это время падал, резкими, мелкими каплями, — замедлился. Только где-то вдалеке, в лесу, нарастало багровое зарево.
Сид посмотрел на верх и увидел, как сквозь серую, непроглядную толщу облаков, кувыркаясь и поблёскивая, падают мелкие обломки и пепел. Они ударялись о крышу, о землю, о ржавые остовы машин, и каждый удар отзывался звонким «дзынь».
Один такой обломок упал совсем рядом, в трёх шагах, вонзившись в мокрую, размякшую землю. Сид покосился на него — кусок металла, странного, серебристого, с оплавленными краями и выдавленной маркировкой, похожей на... да ни на что не похожей. Это были буквы, которых он никогда не видел. Металл слабо светился в темноте, от него исходило тепло, и тонкая струйка пара поднималась в сырой воздух.
Сид перевёл взгляд на Спарту.
Она стояла, выпучив глаза. Её челюсть отвисла, револьвер дрожал в руке, и ствол его, только что нацеленный ему в переносицу, теперь бесцельно смотрел куда-то в землю между ними. На лице женщины, ещё минуту назад самодовольном и уверенном, не осталось ничего, кроме растерянности. Она смотрела туда, где разгоралось багровое зарево, и в её глазах плескался такой ужас, будто Господин открыл перед ней двери в ад.
Сид тоже был в шоке. Он смотрел, то на небо, то обратно, на остолбеневшую Спарту. Он не знал, что это было. Понятия не имел.
Но одно он знал точно. Господин таки изволил им помочь.
— Ну ни хрена себе, — выдохнул, чувствуя, как подкашиваются колени.
Спарта перевела ошалелый взгляд на него. Потом на Титьку. В голове у рейдерши образовывался полный бардак. И виноваты в этом были, эти двое.
— Ну я вам сейчас устрою... — начала она, пытаясь снова поднять револьвер.
Но Титька уже пришла в себя. Она рванулась вперёд, подставила ей подножку и толкнула. Спарта, не ожидавшая такого подвоха, взмахнула руками и рухнула на землю, выронив оружие.
Сид прыгнул на упавший револьвер, вцепился в него обеими руками и рванулся в сторону.
— Бежим! — заорал он, оглядываясь на Титьку.
Спарта, матерясь и пытаясь встать на четвереньки, потянулась за ножом, но беглецы уже преодолевали старый сетчатый забор. Она зашипела, как разъярённая змея, и рванулась за ними.
— Стойте, суки! — заорала она. — Я вас всё равно...
Но Сиду уже было неинтересно, что с ними сделает Спарта если поймает. Ты сначала поймай. Он обернулся на ходу, и пару раз выстрелил в её сторону. Спарта, забравшаяся было на забор, спрыгнула обратно.
II
Они влетели в лес, как две торпеды, ломая сухие ветки и распугивая ночных птиц. Бежали, пока хватало дыхания. Потом ещё немного. И ещё. А когда силы закончились, рухнули под огромным, корявым дубом, тяжело дыша и хватая ртом холодный, влажный воздух.
Некоторое время лежали молча, приходя в себя. От пивоварни, всё ещё доносились грозные крики, но с каждой минутой они становились всё тише, растворяясь в лесном шуме.
Титька прислонилась к дереву, судорожно вытирая кровь с разбитого лица.
— Ты... это... — прохрипела она, косясь на Сида подбитым глазом. — Ты чего там шептал… «Господин… помоги…»
Сид виновато пожал плечами. Под действием наркотика всё происходящее казалось ему одновременно и ужасным, и дико смешным.
— Да я это... попросил его, чтобы он нам помог... — Он икнул. — А он... вон оно чё... Хорошо хоть, промазал.
Титька уставилась на него с таким выражением, будто у приятеля, из ушей, полезли радтараканы.
Они замолчали, глядя друг на друга, и вдруг обоих прорвало. Дикий, истеричный смех, от которого сводит скулы и начинает болеть живот, сотряс их с головы до ног. Грязные, избитые, они валялись посреди ночного леса и ржали как ненормальные.
Потом смех стал стихать.
— Нужно уходить, пока рейдеры не оклемались. — сказала Титька, тяжело дыша после приступа веселья. — Башня всю округу на изнанку вывернет.
Сид кивнул. И отдал Титьке револьвер — ему хватало и самострела.
— Там три пули всего осталось. — Предупредил он.
Они поднялись и пошли дальше, держась настороже. Лес, недавно казавшийся таким спасительным, теперь был чужим и опасным. Все звуки разом исчезли, словно их стерли. Осталась только зловещая пустота.
Только их собственное дыхание и хруст веток под ногами нарушали эту неестественную, выжидающую тишину.
Через полчаса выбрались на поляну. И остановились как вкопанные.
Посреди пустыря, исковеркав землю глубокой бороздой, дымилась какая-то хреновина. Круглая, металлическая, с рваной дырой в боку, из которой сочился легкий, светящийся пар. Вокруг — россыпь обломков, искрящие провода, запах гари и чего-то чужого, нездешнего. Никогда такого не видели.
— Это что, звезда упала? — шепотом спросила Титька.
— Вроде нет, — так же тихо ответил Сид, оглядываясь по сторонам. — Звезда — она маленькая. А эта... глянь, какая бандура.
— Тогда, что это?
— А я почем знаю? — Сид в недоумении пожал плечами. Поди разбери, чем этот Господин швыряется.
— На тарелку похожа.
Они обошли штуковину по широкому кругу, держась от неё подальше. Вдруг рванет? Или она радиоактивная?
И тут в верхней части тарелки, дернулась какая-то панель.
Сид быстро шмыгнул за дерево, Титька за ним.
Панель приподнялась, и из темного пространства появилась зеленая лысая голова, без носа, зато с большими черными глазами.
Голова покрутилась из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Потом из дыры показались плечи — тощие, в облегающем сером комбинезоне. Существо с трудом подтянулось, перевалилось через край и кулем рухнуло на землю.
Сид выглянул из-за укрытия.
Зеленый человечек лежал на боку, пытаясь подняться. Руки его — длинные, с непривычно большими суставами — царапали землю, но тело, видимо, слушалось плохо. При каждом движении из-под обшивки комбинезона выступала странная жидкость. Она светилась в темноте слабым, фосфоресцирующим светом и имела густую, неестественную консистенцию.
Капли её падали на пожухлую траву, и там, куда они попадали, начинало тихо шипеть и дымится.
— Глянь-ка... зеленый, — одними губами прошептала Титька. — И светится. Он радиоактивный, что ли?
— Тише ты, — Сид прижал палец к губам.
Человечек сделал еще одну попытку подняться. На этот раз удалось. Он встал на четвереньки, потом медленно, с трудом, выпрямился. Ростом он оказался чуть выше табуретки — метр с кепкой, не больше. Голова — слишком большая для такого тщедушного тельца, глаза — две черные бездонные ямы. Рот — тонкая щель, которая сейчас была приоткрыта, и оттуда вырывалось сиплое, свистящее дыхание.
Существо сделало шаг. Пошатнулось. Из раны на боку — там, где комбинезон был разодран — шлепнулась еще одна порция светящейся дряни.
— Да он раненый, — выдохнула Титька.
Зеленый, словно услышав её голос, резко повернул голову в их сторону. Огромные черные глаза уставились прямо на дерево, за которым они прятались. Сиду показалось, что в этом взгляде можно было разглядеть что-то совершенно понятное. Существо сутулилось, и вся его поза выражала одно: оно напугано.
— Дрейфит, гад… — шепнул Сид.
Секунду они смотрели друг на друга. Потом существо, издав тонкий, жалобный звук — не то писк, не то стон — развернулось и, прихрамывая, побежало прочь от корабля. Бежало оно неуклюже, спотыкаясь о каждую кочку, но направление выбрало вполне определенное — к скалистой гряде, что чернела на краю пустыря.
— Смотри-ка, — Сид показал рукой. — Прятаться побежал…
Человечек, словно подтверждая его слова, добрался до ближайшей скалы, нащупал узкую расщелину, прикрытую диким хмелем, и не раздумывая, юркнул в неё. Мелькнул зеленый силуэт — и пропал. Только светящиеся пятна крови остались в местах, где он пробежал.
Стало тихо. Только потрескивала огнем проводка в догорающем корабле.
— И чего теперь? — спросила Титька, высовываясь из-за дерева.
Сид осторожно выглянул, осмотрел пустырь, дымящуюся тарелку, черный провал пещеры.
— А ничего, — сказал он наконец. — У нас своих дел по горло…
Титька подумала, почесала распухший нос, поморщилась от боли.
— Интересно откуда он прилетел?
— Иди спроси… — Он поправил на плече трофейный самострел, оглянулся на восток, где сквозь тучи уже начинал пробиваться серый, неуверенный рассвет. — Пошли отсюда. Нас Чарли с ХиКом заждались.
Они развернулись и, стараясь удалится по быстрее от зловещей конструкции, зашагали прочь.
III
Они вышли на берег, когда небо над рекой только-только начало наливаться свинцовой бледностью. Рассвет пробивался сквозь тучи неохотно, как похмельный через силу встает с койки — серый, хмурый, злой. Туман висел над водой тяжелым, ватным покрывалом.
Река дышала холодом. Она маслянисто лоснилась в предрассветных сумерках — и в этом спокойном, сытом довольстве таилось что-то нехорошее. Там, в глубине, под волнами, мог затаиться болотник. Или не болотник. Что-то, что дышит жабрами и ждет, когда какой-нибудь вкусный дурак сунется в воду.
Титька остановилась у самой кромки воды, обхватив себя руками. Она смотрела на реку и видела в ней пропасть.
Её трясло. Не от холода даже — хотя холод пробирал до костей, забирался под мокрую, грязную одежду и выхолащивал всё, до чего мог добраться. Трясло её оттого, что «винт» отпускал. Медленно, неохотно, но отпускал. И вместе с ним уходила та дурацкая, пьяная удаль, что толкала вперед, когда ноги уже не двигались.
Титька присела на корточки у самой кромки воды, оперлась ладонями о мокрые камни. Из темной глади на неё смотрело чужое, неузнаваемое лицо — распухшее, в багрово-синих разводах, с заплывшим глазом, рассеченной губой, и спутанными волосами. Она смотрела на это отражение долго, словно пытаясь понять, кто это вообще такая. Потом вздохнула и поднялась.
Разгибаться было сложно. Каждая клетка ее тела, жила своей отдельной жизнью и жаловалась по-своему: эта ныла, эта стреляла, эта просто противно пульсировала. А лицо… Лицо горело так, будто его долго и старательно шкрябали, сдирая верхний слой кожи.
— Ты чего стоишь? — спросил Сид, подтаскивая сухую корягу, и опуская ее в воду. — Раздевайся давай. Пока рейдеры не опомнились… Сейчас одежду в узел свяжем, подвесим на сучок… переплывем… и поминай как звали.
Титька молчала.
Сид дернул шнурок, наконец-то справился с узлом, стянул ботинок и отложил его в сторону. Пошевелил большим пальцем сквозь дырку в носке.
— Эй, — позвал он. — Ты меня слышишь?
— Я не поплыву, — тихо сказала она.
Голос у неё был тусклый и тихий, почти детский.
— Чего? — Сид даже перестал возиться со вторым ботинком. — В смысле?
— В прямом. — Она повела плечом, всё так же не глядя на него. — Я плавать не умею.
Сначала он подумал, что она шутит. Улыбнулся даже. Но она не обернулась, не улыбнулась в ответ. Стояла, втянув голову в плечи, и смотрела на воду, как загипнотизированная.
— Да ладно, — сказал он неуверенно. — Так не бывает. Все умеют.
— А я не умею.
Он смотрел на её лицо, на то, как мелко подрагивают губы, и вдруг понял, что она не придуривается. Она правда боится.
— Слышь, — он поднялся, подошел ближе. Тронул её за плечо. Ботинок так и остался неснятым, шнурок волочился по грязи. — Ты чего? Мы ж вместе. Будешь за бревно держаться. Я рядом. Подстрахую если что…
— Если…, что?
— Ну… если что не так пойдет. — Он стушевался, замялся, понимая, что ляпнул глупость. — Короче, не утонешь.
— Ты не понимаешь. — Она резко обернулась, и он увидел её лицо. Под заплывшим глазом, под коркой запекшейся крови, под синяками, что расползались по скуле лиловыми пятнами, проступило то, чего он у неё никогда не видел. Страх. Настоящий, не наигранный. — Вода... она страшная… там глубина вон какая черная.
Она замолчала, и на ее шее дернулись тонкие сухожилия
Сид растерялся. Он привык, что Титька — это кремень. Что она всегда знает, что делать. Что она сильная, злая, быстрая. А тут перед ним стояла девчонка. Просто девчонка, которой страшно лезть в холодную воду.
— Слушай, — сказал он и сам не узнал свой голос — мягкий какой-то стал, вкрадчивый. — Я ж не брошу тебя. Честное слово. Буду рядом плыть. Если что — подхвачу. Ты только за бревно держись и ногами работай. А я рядом. Всё время рядом. Поняла?
Она посмотрела на него. В её глазах, мелькнуло что-то. То ли недоверие, то ли надежда.
— А если у меня ноги судорогой сведет? — спросила она шепотом. — Вода-то ледяная.
— Не сведет, не настолько еще холодно. — Он сказал это и сам себе не поверил. Представил, как будет растирать ей ногу, и почему-то смутился. Неловко нагнулся. Зачем-то поднял ракушку и кинул её в реку. — Хочешь в одежде плыви… только учти, что броня сразу на дно утянет.
Она не двинулась с места.
— Хорошо… только ты первый раздевайся.
Сид вздохнул и стал снимать с себя куртку, кляня в душе девчачьи причуды. Разделся. Все шмотки сложил в куртку. Завязал в куль, и перехватил все это брючным ремнём.
— Всё… твоя очередь.
— Отвернись, — сказала тихо.
— Чего?
— Отвернись, говорю. — В голосе её прорезались привычные, колючие нотки, но они звучали неуверенно, будто она стеснялась.
— Да ладно, — буркнул Сид и демонстративно уставился на реку, делая вид, что её темная, бугристая гладь сейчас самое интересное, что он видел в жизни.
Слышал за спиной возню, шорох ткани, учащенное дыхание. Представлял, как она расстегивает свою рубашку, как морщится от боли, как дрожат её пальцы на пуговицах. Представлял — и почему-то в груди становилось тесно.
— Ты это... — сказа он, глядя на реку. — Скажи, если помочь чего…
За спиной была тишина. Только слышно было, как зубы стучат — мелко, противно.
— Я готова, — сказала она.
Он обернулся.
Титька стояла босиком на холодной, мокрой траве, прижимая к груди узел с одеждой. На ней остались только какие-то лохмотья, которые и бельём-то назвать было трудно — тонкая, вылинявшая ткань, сквозь которую просвечивала кожа. Вся в синяках. Вся в грязи. Худая до прозрачности, с выпирающими ключицами и острыми локтями. И такая беззащитная в этом своем полуголом виде, что у Сида перехватило дыхание.
Он смотрел на неё и видел не рейдершу, ни минитменшу. Он видел девушку. Избитую, замерзшую и насмерть перепуганную. И внутри у него что-то перевернулось.
Он хотел ей, что-то сказать ободряющее. Слова вертелись на языке — глупые, неуклюжие. «Ты как?», «Не бойся», «Всё будет хорошо» — ерунда какая-то.
Не то всё это.
Он только открыл рот — и закрыл обратно. Промолчал.
Титька смотрела на него в упор, и в этом взгляде было всё: боль, недоверие, и что-то ещё, очень хрупкое, что могло разбиться от одного неосторожного слова. Она ждала. Может быть, какого-то знака. Может быть, просто не хотела отводить взгляд первой
— Ты чего? — спросила севшим голосом.
— Ничего. — Он смутился. Не глядя взял у неё пожитки. Подошел к коряге, которую приволок из кустов, и принялся привязывать ее и свой узел к ветке. Ботинок вывалился. Он поднял его. Руки слушались плохо — то ли от холода, то ли от чего другого. — Светает уже. Скоро рейдеры очухаются, по наши души придут.
Она подошла к воде. Сунула ногу в реку — и отдёрнула, будто обожглась.
— Вода ледяная, — выдохнула она.
— Знаю. — Сид, прицепил и свои шмотки на сук, и вошел в воду первый. Холод перехватил дыхание, сжал внутренности ледяным кулаком, добрался до груди. Он стиснул зубы, чтобы не заорать.
Она сделала шаг за ним. Ещё один. Вода дошла до колен, до бедер, еще выше, и она остановилась, вцепившись в бревно мертвой хваткой.
— Я не могу, — прошептала она побелевшими губами. — Я не могу...
— Можешь… держись… — Он толкнул бревно.
Титька рванулась вперёд, поскользнулась, и сразу пошла ко дну. Скрылась под водой, выпустив из рук свою опору. Сид бросился следом, нащупал в темноте холодную, скользкую руку, рванул вверх.
Она вынырнула, закашлялась, хватая воздух ртом, молотя руками по воде.
— Держись за корягу, дура! — заорал он, подталкивая её к спасительному бревну. — Держись, мать твою!
Она вцепилась в него. Побелевшими пальцами, с такой силой, будто от этого зависела её жизнь. Хотя так оно, в общем-то, и было.
— Ногами отталкивайся, — прохрипел Сид, отплевываясь от воды. — Хватайся за ветку!
Она перехватилась за бревно. Заработала ногами. Коряга медленно поплыла к другому берегу. Сид держался рядом, контролируя её.
— Ты как?
— Х-х-холодно, — выдохнула она. Голос её дрожал, срывался. — Я с-сейчас утону...
— Не утонешь… — уверенно сказал Сид, — тебя теперь от этого бревна клещами не оторвать.
Она подняла голову, посмотрела туда, где темнела спасительная полоска земли. Такая далекая. И вода вокруг — черная, страшная, равнодушная.
Течение ближе к середине реки, оказалось куда сильнее, чем виделось с берега. Оно тащило их вправо, на юго-восток, спокойно и неумолимо. Сид гребанул рукой, пытаясь выровнять курс, и понял, что не справляется. Бревно, с Титькой медленно, но верно дрейфовало в сторону разрушенного города.
Бостон был рядом. Там, за поворотом реки, уже угадывались очертания набережной — сплошная стена из серых камней, уложенных друг на друга. Высокая. Метра два, не меньше. Гладкая, скользкая от тины, поросшая кое-где мхом и чахлыми кустиками. Забраться на такую стену без верёвки или посторонней помощи — задача почти невыполнимая.
«Только не в город, — думал Сид, с остервенением загребая левой рукой. — Только не туда».
Он бывал в бостонских развалинах всего пару раз, и оба раза едва уносил ноги. Гули, стаи диких собак, рейдеры и черт знает, что ещё. Да и выбраться оттуда, если забредёшь слишком далеко, почти невозможно — лабиринт из полуразрушенных небоскрёбов и тёмных подворотен проглотит и не подавится. Не для того он выжил в этой чёртовой пивоварне, чтобы сгинуть в каменных лабиринтах.
Внизу, под ногами, в чернильной глубине, царила своя, безмолвная жизнь. Сид всё время ждал, как что-нибудь агрессивное, склизкое и зубастое, схватит его за щиколотку и утащит в эту ледяную тьму. Он помнил рассказы бывалых караванщиков про чудовищ, которые топят лодки и жрут людей прямо в воде. Каждое прикосновение водорослей к ноге заставляло сердце замирать. Ноги дёргались, распугивая воображаемых монстров.
Но, к счастью, под ними были только длинные, скользкие ленты подводных растений. Они колыхались в толще воды, касались ног.
Липкое, неуютное ощущение, но не смертельное.
К собственному удивлению, Сид заметил, что к холоду постепенно привыкаешь. Сначала, мышцы деревенеют, кажется, что ещё минута — и сердце остановится. Но потом приходит странное, тупое облегчение. Вода уже не кажется такой холодной. Боль в рёбрах, в спине, в разбитой скуле притупилась, ушла куда-то на второй план. Даже голова, которая гудела после побоев и «винта», стала яснее.
На середине реки Сид почувствовал, что силы на исходе. Гребки становились всё короче, руки наливались свинцом. Он перестал бороться с течением и просто подплыл к бревну, повис на нём рядом с Титькой.
Отдышался. Поднял голову и посмотрел назад, на берег, который они покинули. Тот уже скрылся в серой дымке. Хорошо, что рейдерам сейчас не до них. Лишний час форы — уже победа.
Он перевёл взгляд на Титьку. Лицо её, было белым, как береста. Она пыхтела, сучила ногами в воде, но толку от этого было чуть — она больше мешала сама себе, чем помогала.
— Ты чего не гребешь? — выдохнула она. Голос её дрожал и срывался. — Мы так не доплывем никогда… Течением к городу унесёт…
Сид вытер мокрое лицо ладонью, провёл пальцами по слипшимся волосам.
— Доплывем, — ответил он коротко и зло. — Ты греби сильней.
— Я устала…
Оттолкнувшись от бревна, Сид снова погрёб свободной рукой, в то время как вторая судорожно сжимала ветку. Теперь он двигался не просто так, а целенаправленно. Раз. Раз. Раз.
Титька, глядя на него, с удвоенным рвением замолотила ногами. Бревно вздрогнуло, качнулось и медленно, очень медленно, начало выравнивать курс.
— Э-эх, чертов дредноут… — выдохнул Сид, вспомнив давно забытое слово. — Ещё немного... Ещё чуть-чуть.
До берега оставалось метров двадцать. Может двадцать пять. Течение всё ещё пыталось утащить их в сторону города, но теперь они двигались под углом — их сносило, но уже не критично.
Титька молчала, сопела и дергала ногами. По её лицу стекали капли пота и воды, видно было, что движение даётся ей нелегко. Но она гребла. Упрямо, отчаянно, вкладываясь в каждое движение.
— Хорошо, — подбодрил Сид. — Так держать...
Берег медленно приближался.
Раз. Раз. Раз.
И вдруг нога его коснулась дна.
Сначала он даже не поверил. Подумал: показалось, очередная водоросль, коряга или ещё что. Но ступня упиралась в мягкое, илистое, и настоящее дно. Он встал. Вода доходила до груди.
— Всё, — выдохнул он. — Приплыли.
Сид потянул корягу к берегу, волоча её по воде, как буксир баржу. Ноги подкашивались, но он упрямо тащил бревно, пока оно не ткнулось в прибрежную грязь, и не увязло в ней одним краем.
И рухнул прямо там, в прибрежной, илистой жиже, не в силах сделать больше ни шага. Над ним висели тяжелые тучи, серые и брюхатые. А он просто лежал и не двигался.
— Ты живой? — осторожно спросила Титька, прячась за корягой.
— Не знаю еще, — ответил Сид. — Спроси через полчасика.
— Не смотри... — донеслось до него сквозь шум в ушах.
Сид даже не сразу понял, чего от него хотят. Он просто лежал и кайфовал. А Титька тем временем выскочила на берег, подбежала к коряге, где висел узел с одеждой, и принялась судорожно развязывать мокрые, набухшие узлы. Пальцы её, посиневшие от холода, плохо слушались, узлы не поддавались.
— Да чтоб тебя... — шипела она сквозь зубы.
Наконец справилась. Схватила одежду, прижала к груди и, прихрамывая, побежала к ближайшим кустам. Нырнула в них, как перепуганная ящерица, до Сида донеслось только торопливое шуршание, и…
— Не смотри.
— Да не смотрю я, — крикнул он в её сторону, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Вот ты зануда.
Он снова уставился на макушки деревьев. Руки раскинуты, вода покачивает тело. Где-то далеко, на том берегу, послышался треск упавшего дерева, и снова — тишина. Только убаюкивающий плеск волн. Глаза прикрылись сами собой.
IV
Сзади что-то зашуршало. Сид открыл глаза и... охренел.
Прямо над ним стояло чучело со светящимися глазами и башкой, обмотанной колючей проволокой. Существо не двигалось, не моргало, просто смотрело. И в этом взгляде читалось такое нечеловеческое любопытство, что Сида пробрал озноб, не имеющий ничего общего с утренним холодом.
— Очнулся, еретик, — прошелестело чучело голосом, в котором не было и намека на добрые намерения. — Атом привел тебя к нам. Благодари Его Сияние.
Сид дернулся, попытался вскочить, но тело слушалось плохо — переправа, побои и усталость сделали свое дело. Подбежал еще какой-то чудик, они вдвоем с первым перевернули Сида на живот и ловко связали руки за спиной.
— Не дергайся, грешник, — раздался другой голос, низкий, с хрипотцой.
В кустах, где переодевалась Титька, послышалась возня, шум драки, потом глухой удар. И вскоре два других чучела выволокли Титьку из ее импровизированной раздевалки и положили рядом с Сидом. Броню нацепить она не успела, поэтому была в рубашке и джинсах.
— Поднимите их, — раздался властный женский голос.
Чьи-то грубые руки вцепились Сиду в плечи, рванули вверх. Титьку подняли следом — она уставилась на собравшихся волчицей.
Сид осмотрелся. Вокруг них стояло пять человек: двое мужчин и три женщины, разного возраста.
Старшей была та, что в центре.
Из-под грубого капюшона на Сида смотрело лицо пепельного оттенка. Глаза женщины светились в утреннем полумраке тусклым зеленым светом — так светятся гнилушки в сыром лесу. Оружие в ее руках было под стать хозяйке: самодельный пистолет со странной круглой «тарелкой» вместо дула, покрытой ржавчиной и частой сетью мелких трещин. От устройства исходило ощутимое, хоть и слабое, тепло.
— Воистину, пути Атома неисповедимы, — проговорила она. — Мы шли обратно в святилище с пустыми руками. Атом пожалел нас. Послал нам заблудших.
— Это еретики, матушка Тиамат? — спросил молодой, тот самый, что с проволокой на голове. Глаза его горели не меньшим безумием, чем у предводительницы.
— Посмотрим, Нергал, — ответила та, не сводя с пленников светящихся глаз. — Посмотрим, насколько глубоко в них засела скверна неверия.
Она медленно обошла Сида, изучая его так, как мясник изучает браминью тушу. Остановилась, глядя ему в глаза.
— Ты отвергаешь учение Атома? — спросила Тиамат, голос ее звучал вкрадчиво.
Сид почувствовал, что от его ответа сейчас зависит его будущее.
— Ничего я не отвергаю…
Тиамат подошла к Титьке.
— А ты? Отвергаешь учение Атома?
Титька отрицательно замотала головой. В конце концов, какая разница — отвергает она или нет. Главное — в живых остаться.
Из-за спин сектантов вышла девушка — молодая, с совершенно седыми волосами и неестественно бледной, почти прозрачной кожей. Она не смотрела на пленников. Ее глаза, ярко-зеленые, были устремлены куда-то в сторону, и руки двигались сами по себе, перебирая воздух, будто она ощупывала невидимую ткань.
— Что ты хочешь сказать, Иштар? — Тиамат наклонилась к ней. Иштар взволнованно зашептала. Старшая кивнула ей.
— Эреша, — позвала Тиамат, и к пленникам шагнула третья женщина, темноволосая, с правильными чертами лица, с уродливым ожогом на левой щеке. В руках она держала флягу, обмотанную тряпками.
— Напои их, — приказала предводительница. — Пусть пригубят Священного молока. Посмотрим, что Атом скажет о них.
При этих словах Нергал, стоявший рядом, жадно облизнул потрескавшиеся губы. Его глаза вспыхнули еще ярче.
— Матушка… — подал он голос, в котором звучала мольба. — Можно мне? Хотя бы глоточек? Я уже три дня…
— Нет, — прервала его Тиамат, по-прежнему глядя на пленников. — Ты и так светишься ярче положенного. Атом дает ровно столько, сколько нужно. Не проси большего… бери пример с Абзу.
Нергал потупился, но во взгляде его читалась обида — почти детская.
Абзу, здоровяк, стоявший поодаль, вежливо поклонился, но ничего не сказал.
Эреша тем временем встала рядом с Титькой, откупорила флягу. Оттуда пахнуло такой химической дрянью, что пленницу едва не вывернуло на месте.
— Пей, еретичка, — голос проповедницы был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. — Пей, и свет Атома войдет в тебя. Твои страдания — лишь горнило. Атом сохранил тебя для великой цели. Ты думаешь, та боль, что ты пережила — это наказание? Нет. Это дар. Очищение. Прими это — и ты поймешь.
Титька поджала губы и отвернулась.
— Я сказала — пей, — голос Эреши изменился, в нем появились нотки гнева.
Титька покосилась на флягу. Оттуда несло такой дрянью, что даже стоящий в стороне Сид почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Химическая вонь смешивалась с чем-то сладковато-гнилостным — так, наверное, пахнет сама смерть, если ее закупорить в банку и дать настояться пару сотен лет.
— Пей, — повторила Эреша, и в голосе ее не осталось и следа от прежней нежности.
Она приблизилась к Титьке вплотную. Одной рукой взяла ее за подбородок, сдавила челюсть так, что пальцы оставили белые следы на коже. Другой — поднесла горлышко фляги к плотно сжатым губам.
Жидкость внутри светилась.
Слабо, едва заметно, будто кто-то разбавил зеленую люминофорную краску мутной водой. Но этого было достаточно, чтобы понять — пойло радиоактивное.
— Открой рот, — приказала Эреша.
Титька стиснула зубы еще сильнее.
— Абзу, помоги ей, — негромко сказала Тиамат.
Тот шагнул вперед, тяжело ступая по мокрой траве. В руке его блеснуло лезвие мачете. Он подошел к Титьке сзади, взял ее за волосы, оттянул голову назад. Холодная сталь прижалась к горлу.
— Пей, — прошептал он ей на ухо. — Или я отрежу тебе голову, еретичка.
Титька дернулась, но Абзу держал крепко. Эреша снова поднесла флягу к ее губам. Лезвие чуть надавило на кожу — появилась тонкая красная полоска пореза.
И в этот момент остальные сектанты зашевелились. Нергал, забыв о своей обиде, опустился на колени прямо в грязь. Иштар замерла, прикрыв глаза. Даже коренастый здоровяк, что стоял позади всех, склонил голову.
— Отдайте свои тела Атому, — Нергал начал тянуть нараспев, раскачиваясь в такт собственным словам — Впустите в себя его силу, почувствуйте его Сияние и разделитесь…
Эреша, подхватила:
— И да не будет слёз, ни скорби, ни страданий…
Голоса сектантов слились в монотонный, гудящий хор. Слова накладывались друг на друга, создавая странную, завораживающую песню.
— Каждый из нас даст рождение миллиардам звёзд…
— Каждый из нас познает покой, познает конец страданий…
— Пей, и свет войдет в тебя…
Титька открыла рот.
Теплая, густая жидкость потекла в горло. Она ожидала боли, тошноты, ожога. Но на вкус это оказалось... приторным. Как прокисший сироп. Отдаленно напоминающим старый мед, который долго простоял на солнце и успел забродить, смешавшись с ржавчиной.
— …познает Атом в его сиянии… — донеслось откуда-то издалека.
Титька кое-как проглотила эту гадость. Жидкость потекла в пищевод теплой, почти горячей струей. Абзу отпустил ее волосы, убрал мачете. Эреша отошла на шаг, наблюдая.
И почти сразу, через пару секунд, по телу разлилось странное, незнакомое ощущение. Будто под кожу запустили тысячи крошечных огоньков, которые забегали, засуетились, защекотали каждую клеточку изнутри.
Титька расправила плечи — насколько позволяли связанные руки — и с удивлением обнаружила, что мир вокруг стал... ярче. Краски, еще минуту назад серые и размытые, налились неестественной насыщенностью. Даже ржавчина на мачете Абзу заиграла багровыми и оранжевыми оттенками, которых она раньше не замечала.
— Теперь ты, — Эреша уже стояла перед Сидом, хор за ее спиной не смолкал ни на секунду.
Сид облизнул пересохшие губы. Смотреть на Титьку было страшно — она стояла с изменившимся взглядом, и в глазах ее плясали зеленые искры.
— …каждый из нас станет матерью и отцом миллиардов цивилизаций… — гудели голоса.
— Пей, — приказал Абзу, толкая его в плечо.
Сид не послушался. Сектант зашел сзади, взял за волосы точно так же, как до этого Титьку. Холодная сталь коснулась горла.
Эреша поднялась на носочках, поднося флягу к его лицу. Сид смотрел на светящуюся жидкость и чувствовал, как от одной только близости этого пойла у него начинают ныть зубы. Как бы после всего этого, в гуля не превратится.
— …и да не будет слёз, ни скорби, ни страданий…
— Открой рот, — велела Эреша.
Лезвие врезалось в горло сильней.
Рот Сида приоткрылся.
Жидкость эта была настолько ему отвратительна, что на секунду показалось — сейчас вырвет прямо на пыльные башмаки Тиамат. Вино пополам с тухлятиной, приправленные формалином и настоянное на дерьме болотника. Но отпить пришлось — Абзу не давал выбора.
— …познает покой, познает деление…
А потом пришло тепло.
Оно родилось где-то в животе и поползло вверх, по позвоночнику, расходясь лучами по рукам и ногам. Холод, мучивший Сида, отступил, смытый внутренней, неестественной горячей волной. Ему вдруг стало хорошо. Спокойно. Почти уютно.
— Что ты чувствуешь? — голос Тиамат донесся откуда-то издалека, перекрывая гул молитвы.
— Тепло… — выдохнул Сид, сам не понимая, зачем он с ней разговаривает. — Странное тепло…
Свет вокруг начал меняться. От каждого предмета, от каждой ржавой железяки, от камней и травинок исходило слабое свечение. Оно было почти незаметно, но Сид его видел. Видел, как светится рука Титьки, как мерцают кончики ее волос.
Титька вдруг покачнулась. Ее глаза закатились, и она начала оседать на землю. Абзу подхватил ее, не давая упасть.
— Это пройдет, — спокойно сказала Тиамат. — Первый раз всегда так. Атом входит в тело, и тело сопротивляется. Потом привыкает. Потом просит еще.
Молитва стихла так же внезапно, как и началась. Нергал поднялся с колен, отряхивая грязь. Иштар открыла глаза и снова уставилась в пустоту.
Сид смотрел на свои руки. Кожа на них... она будто стала тоньше. Сквозь нее проступали вены, и они тоже светились — слабым зеленым светом, пульсирующим в такт сердцебиению.
— Красиво, — выдохнул Нергал, глядя на него с детским восторгом. — Смотрите, он светится. Атом принимает его.
— Не спеши с выводами, сын мой, — возразила Тиамат, но в голосе ее звучало удовлетворение.
Она приблизилась к Сиду, взяла его подбородок холодными, сухими пальцами, повернула лицо к себе.
— Да, — сказала она. — Пожалуй, Атом будет доволен.
Тиамат отпустила его и повернулась к остальным:
— Ведите их. Эдмунд должен увидеть это своими глазами. Возможно, сегодня у нас будет маленький праздник.
— Матушка… — снова подал голос Нергал, косясь на флягу в руках Эреши. — А можно… ну хоть чуть-чуть?
Тиамат обернулась, и даже сквозь полумрак под капюшоном, было видно, как сверкнули ее глаза.
— Ты хочешь ослушаться меня, Нергал?
— Нет, матушка, — парень втянул голову в плечи.
— Атом дает ровно столько, сколько нужно, — отчеканила Тиамат, будто цитируя писание. — Не больше. Запомни это. Кто просит лишнего — тот не верит, что Атом даст ему все в свой срок. А кто не верит — тот еретик.
Нергал испуганно закивал, не поднимая глаз.
— А что будем делать с этим? — Абзу показал на рейдерское оружие, броню и куль с одеждой Сида.
Тиамат осмотрела одежду, отбросила в сторону. Подняла наручи, понюхала, поморщилась. К оружию совсем не прикоснулась.
— Всё это пахнет скверной, — вынесла она вердикт. — Эти люди служили ереси. Тот, кто носит их шкуру, оскверняет себя. Одежду отдай, а все остальное… остальное, выбросьте в реку. Атом не приемлет такой мерзости.
— Воистину тщетны усилия еретиков, пытающихся укрыться от гнева Атома, — поучительно сказала Эреша.
Сиду кинули штаны и майку, потом ботинки. Куртку Абзу забрал себе. Тиамат это заметила, но ничего не сказала. Видимо это не приходило в противоречие с её взглядами на жизнь.
Остальное имущество пленников, без всякого сожаления, сектанты побросали в реку, шепотом бормоча свои молитвы.
А Сид все смотрел на свои светящиеся руки и пытался понять — это «хорошо» или наоборот? И почему ему вдруг стало так наплевать на ответ?
И где-то глубоко внутри, пищал слабенький голосок, требующий дозу антирадина.
V
Дети Атома повели их на северо-запад.
Дорога тянулась вдоль реки — с левой стороны широкая, извилистая река, с правой — стена леса, мокрого, нахохлившегося, с ветвями, тянущимися к путникам, будто просящими милостыню.
Сид посмотрел на реку. Вода в ней переливалась миллионами искр — он раньше не замечал, что вода может быть такой красивой. Каждая волна, каждая вибрация играла своими оттенками: синий, зеленый, золотой... Откуда здесь золотой? Но золотой был. Определенно.
Он перевел взгляд на лес. Деревья тянули к нему ветви, будто хотели его обнять. На листьях дрожали капли недавнего дождя, и в каждой капле горел свой маленький огонек. Сиду захотелось подойти, потрогать, но ноги не послушались, и сами понесли его вперед.
Руки им развязали.
Сид заметил это не сразу — просто в какой-то момент понял, что может шевелить ими, что веревки больше не впиваются в запястья. И тут же поймал себя на мысли, что бежать ему... не хочется.
Совсем.
Никуда.
Мир вокруг стал другим. Сид не мог объяснить это словами. Краски, еще утром серые и унылые, теперь играли такими оттенками, что глазу было больно. Мокрая кора деревьев отливала багрянцем, трава под ногами горела изумрудным пожаром, даже ржавчина вокруг переливалась всеми цветами радуги — от кроваво-красного до глубокого оранжевого.
— Красота-то какая… — выдохнул Сид, не заметив, что говорит вслух.
Нергал, шагавший рядом, довольно закивал. Колючая проволока на его голове весело топорщилась в разные стороны.
— Это Атом открыл тебе глаза, брат. Ты начинаешь видеть.
Сид посмотрел на Матушку Тиамат, шествовавшую впереди. Ее сгорбленная фигура в тяжелом балахоне казалась ему сейчас не страшной, а почти родной. Ну подумаешь, кожа пепельная, серая. Ну подумаешь, глаза светятся. И волосы клочьями. У кого не бывает. Хорошая, наверное, женщина. Добрая. Вон как о них заботится — ведет куда-то, поить будет, кормить, может еще Святого молока нальет.
И Абзу, который только что хотел перерезать ему горло, тоже казался славным парнем. Деловито помахивал мачете за спиной Сида, что-то насвистывал — и от этого насвистывания на душе становилось легко и спокойно. Тыл надежно прикрыт. Если кто нападет — Абзу зарубит. Хороший Абзу. Добрый.
Сид оглянулся на Титьку.
Она шла чуть поодаль, и вид у нее был… Сид даже не знал, какое слово подобрать. Счастливый? Нет, не то. Просветленный? Тоже не совсем. Она смотрела на него, и глаза ее искрились — в прямом смысле. Зеленые искорки плясали в зрачках, разбегались по радужке, и от этого взгляда хотелось улыбаться.
И Титька улыбалась. Титька, которая за месяц знакомства улыбнулась ему от силы раза три, и то криво, — сейчас улыбалась широко, открыто, по-детски.
— Ты как? — спросил Сид.
— Хорошо, — ответила она, и голос ее звучал мягко, почти нежно. — Очень хорошо. А ты?
— И я хорошо.
Они переглянулись и засмеялись. Просто так, без причины. Хорошо же — чего не посмеяться? Она протянула руку, коснулась его плеча, и это прикосновение отозвалось во всем теле приятной теплой волной.
Нергал, видя такое дело, пристроился с другой стороны и завел свою шарманку:
— Повторяй, брат. Сияющий Атом, я предаю тебе эти слабые кости…
— Сияющий Атом, я предаю тебе эти слабые кости... — повторил Сид и поймал себя на мысли, что слова ложатся на язык удивительно складно. Будто он всю жизнь их знал, просто забыл, а теперь вспомнил.
— Я предаю твоей воле это немощное тело...
— Я предаю твоей воле... — Сид запнулся, но Нергал терпеливо ждал. — ...это немощное тело. Точно!
И Сиду это чертовски понравилось. Надо же — вроде простые слова, а сколько в них смысла. «Предаю тебе эти слабые кости». Может, кости у него действительно слабоваты? После стольких лет в Пустоши — всякое бывало. И ребра ломал, и пальцы выворачивал. Хорошо бы, чтоб Атом их укрепил. Или забрал — если так надо.
— А еще есть, — оживился Нергал. — Про еретиков!
— Давай про еретиков, — кивнул Сид. Титька, шедшая рядом, тоже заинтересованно повернула голову.
— И да растворятся глаза их в глазницах, — начал Нергал, и голос его зазвучал сурово, почти грозно.
— И да растворятся глаза их в глазницах, — эхом отозвался Сид. Представил, как глаза растворяются. Странно, конечно, но, наверное, еретикам так и надо. Чтоб смотрели на мир правильно — как он сам.
— Да отсохнут языки их, — продолжал Нергал.
— Да отсохнут их языки! — рявкнул Сид и для убедительности притопнул ногой. Ботинок шлепнул по луже, брызги разлетелись веером. Титька хихикнула.
— Молодец, — похвалил Нергал. — Истинно говоришь, брат.
Они зашагали дальше, и Сид повторял снова и снова, найдя свой ритм. Нергал дирижировал, размахивая руками, и его венец из проволоки съехал на бок.
— Сияющий Атом, я предаю тебе эти слабые кости! — орал Сид на всю округу.
— Да отсохнут их языки! — вторила ему Титька, и глаза ее горели зеленым огнем восторга.
Абзу, шагавший сзади, довольно причмокивал губами, поглаживая мачете. Эреша обернулась и улыбнулась им — улыбка вышла жутковатой из-за чёрных зубов, но Сид видел в ней только материнскую нежность. Иштар, седая и прозрачная, плыла рядом, и ее руки все так же перебирали воздух, будто она дирижировала невидимым оркестром.
Все испортил какой-то двухголовый псих.
Он выскочил из зарослей прямо на дорогу — огромный, злой, с дробовиком наперевес. И заорал. Сразу двумя головами. Одна башка орала одно, вторая — другое, и вместе это звучало так, будто сразу два человека ссорятся между с собой.
— А ну стоять, сектанты поганые! — заревела левая.
— Кому сказал, стоять! — подхватила правая.
Сид уставился на это чудо и почувствовал, как в голове что-то приятно зазвенело. Знакомое лицо. Очень знакомое. Обе головы были знакомые. Где-то он их уже видел. Давным-давно. Может быть, даже вчера.
— Хоро-о-оший… — протянул к нему руку Сид. — Славный. Сразу две головы — значит, вдвое больше ума. Вдвое больше доброты.
Двухголовый совсем не хотел быть добрым. Он продолжал орать, размахивая дробовиком, и Сид уже было собрался подойти, погладить его по голове — по любой из двух, — что бы он успокоился.
Как вдруг случилось нечто странное.
Матушка Тиамат бухнулась на колени.
Прямо в грязь. Прямо перед двухголовым. И воздела руки к небу, которое все еще сочилось фиолетовой мглой.
— О Великий Атом! — заверещала она визгливым, восторженным голосом. — О Посланник Атома! Ты пришел! Ты явил нам свое сияние!
Сид моргнул. Сияние?
За Тиамат на колени рухнула Эреша. За ней — Абзу, и это было особенно удивительно — здоровенный мужик с мачете вдруг сложился, как складной стул, и уткнулся лбом в мокрую землю. Иштар опустилась на колени молча, ее призрачные руки все так же перебирали воздух, но теперь это походило на молитву. Нергал повалился на пузо и забился в экстазе, бормоча что-то про «великое деление».
И тут Сид заметил, что Титька тоже на коленях.
— Ты чего? — позвал её Сид.
Титька ничего не ответила. Только улыбнулась ему — светло и чисто.
Нергал дергал Сида за штанину, пытаясь утянуть вниз.
— На колени, брат! На колени! Это же Посланник! Сам Посланник Атома! Великий Делитель!
— Ага, сейчас, — Сид выдернул штанину из его рук. — Я перед еретиками на колени не встаю.
Нергал испуганно прикрыл голову руками и уткнулся лицом в землю, видимо ожидая молнии или пинка под зад от самого Атома.
В этот момент из кустов вывалился еще один придурок.
В кепке. Простой такой мужик, мокрый, злой, с лазерным мушкетом в руках. Вывалился, огляделся, увидел двухголового, увидел стоящих на коленях сектантов, увидел Сида и Титьку… и замер с открытым ртом.
— Какого хрена? — выдохнул он.
А за ним, шипя и попыхивая, выплыл робот.
Круглый, ржавый, с реактивным двигателем и тремя манипуляторами, болтающимися в воздухе как щупальца. Он подлетел к Сиду, завис прямо перед его лицом, и его оптические сенсоры замигали тревожным красным.
— Сэр! — затарахтел робот голосом, который показался Сиду отвратительно знакомым. — Сэр, что с вами? Ваши зрачки расширены, кожные покровы имеют неестественный зеленоватый оттенок, вы проявляете признаки сильного радиационного отравления! Сэр, вы меня слышите? Вам срочно необходим антирадин! Ваше поведение иррационально, вы...
Сид смотрел на робота и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Такое знакомое, такое уютное раздражение, — потому что слова у робота были какие-то неправильные. Еретические. Про антирадин, про отравление... Разве можно так говорить, когда кругом такая красота? Когда Атом светит в каждой травинке?
— Иди на хер, — сказал Сид ласково.
А робот продолжал долдонить своё.
— Сэр, ваше состояние критическое! Мисс Ти, и вы тоже?! Вы оба подверглись воздействию высокой дозы облучения! Немедленно прекратите улыбаться и примите меры!
— Иди на хер, еретик, — повторил Сид, но уже не так ласково.
Робот продолжал тарахтеть про какие-то дозы, про радиацию, про то, что «эти люди опасны» и «нужно срочно уходить». Сид слушал и чувствовал, как нарастает злость, распирает грудную клетку, подступает к горлу. Такой хороший был день. Такая красивая дорога. Такие добрые люди вокруг. И тут приходит этот... этот железный еретик... и все портит.
Он замахнулся.
Кулак описал в воздухе плавную дугу. Робот ловко скользнул в сторону — вильнул корпусом, сверкнул сенсорами. Сид потерял равновесие, взмахнул руками, пытаясь удержаться, и с чувством глубокого удовлетворения рухнул в кусты.
Кусты оказались мягкими. И мокрыми. И пахли прелой листвой и еще чем-то, отдаленно напоминающим... Атом.
— Хорошо, — выдохнул Сид, утыкаясь носом во что-то теплое и податливое.
Это «что-то» возмущенно запыхтело и попыталось выползти из-под него. Сид придавил его поудобнее — чтоб не дергалось. Сопротивление медленно погасло.
Сверху доносились голоса. Двухголовый что-то орал про «долбоебов на коленях». Робот тарахтел про антирадин и недопустимость радиационного заражения. Женский голос визжал про «Посланника Атома».
Но Сиду было уже все равно.
Он лежал в мягких кустах, уткнувшись в чей-то теплый бок, и чувствовал, как по телу разливается блаженная, сладкая истома. В ушах шумело, перед глазами плыли разноцветные круги, но круги эти были красивые, добрые и правильные.
— Атом… — прошептал Сид, засыпая. — Сияющий… предаю тебе… эти слабые кости…