«Рейдеры — народ гостеприимный. Правда, стол у них обычно сервирован так, что аппетит пропадает навсегда».
— Из записок караванщика Джона.
I
План, как попасть в пивоварню, придумывали наспех. Потому что времени не было — ни хрена. Если тот, за кем они гнались был в лапах у рейдеров, то время его жизни измерялось парой часов, в лучшем случае парой дней.
И без того хмурое небо давило всей своей тяжестью, подгоняя, нашептывая: «опоздаете, опоздаете». От того план получился лихой, необдуманный и опасный. И как сказал Чарли Пит — «гениальный». Еще бы не «гениальный», ему-то в пасть к Тому Башне не лезть. Его дело было маленькое — командовать, да советы давать. А им, двум самоубийцам, идти на убой.
Идейным вдохновителем «гениального» плана была Титька. Замысел её был простой — пойти на пивоварню прямо сейчас, не скрываясь, через парадный вход, и все как следует разнюхать. «Разнюхать», — мысленно усмехнулся Сид, вспоминая, как он уже «разнюхивал» обстановку на спутниковой станции. Тогда это закончилось клеткой и пулей в ноге. Теперь же все могло кончиться значительно интересней.
Чарли Пит пойти не мог, если с ним, что-то случится, то синта в Подземку доставить не получится. Он был единственной связующей ниткой. Хрон и Ки тоже не годился — рейдеры скорей всего его пристрелят и даже разговаривать не станут. Потому что к мутантам относятся настороженно. Тем более к двухголовым. БОБа вообще разберут на запчасти, его болтовня про свободный рынок вряд ли кого-то развеселит.
Остались, по мнению Сида, два никому не нужных идиота. Точнее идиот и идиотка. Он посмотрел на Титьку. Она стояла, закусив губу, и нервно теребила ремешок плаща. Вся ее поза говорила о том, что ей сейчас не до его сомнений. Она уже была там, внутри этого проклятого места, мысленно перебирая варианты, просчитывая свои шаги. Что бы окончательно похоронить своё прошлое.
— Одевай вон ту броню, — Титька ткнула пальцем в мертвого рейдера с пробитой башкой, валяющегося у колеса покорёженного микроавтобуса. Голова убитого была разворочена так, что половина мозгов отсутствовала, а другая половина смешалась с придорожной грязью. — А я с Цикуты шмотки сниму.
Сид вздохнул и послушался. Спорить с Титькой, когда она в таком состоянии — себе дороже. Пустошь, не церемонясь загоняла его в угол, где единственным выходом была дверь с табличкой «смерть». Ее костлявые пальцы снова пытаются ухватить его за воротник.
Убитый рейдер успел закоченеть. От того с броней расставался неохотно. Руки не гнуться, ноги не гнуться. К тому же покойник был хоть и не гигант, но тяжёленький. Развязывая узлы завязок на кожаных наколенниках, Сид почувствовал какую-то странность во всех этих трупах. Какое-то несоответствие что ли… Нужно было совсем малость подумать, но…
— Ты долго с ним мудохаться будешь? — Титька толкнула его в спину. — У нас времени в обрез, а он… расселся. Ты покойников что ли боишься?
— Ничего я не боюсь, — буркнул Сид, наконец-то расправившись с узлами. Мысль о несоответствии упорхнула, сбитая ее окриком, и затерялась где-то в глубинах сознания.
Одевался в рейдерскую броню также медленно. И кто такое дерьмо только придумал. Вот у Стрелков броня, все на застежечках, на винтиках, на ремешках. Милое дело. А у этих дармоедов? На каких-то петельках, тесёмочках, крючках. Такое было у Сида ощущение, что он в женский лифчик облачается, а не в броню. От того дело еще медленнее пошло.
Каждая секунда промедления казалась украденной у чужой жизни, но поделать с этим ничего было нельзя. Идти, не переодевшись — снизить свои шансы до нуля.
Чарли Пит караулил подходы с одной стороны дороги, ХиК с другой. БОБ суетился по середине, снабжая Сида с Титькой своими бесценными комментариями.
— Сэр, позвольте заметить, что использование брони убитого врага — это классический приём маскировки, широко применявшийся ещё со времён Первой мировой войны. — БОБ парил над самой землей, его сенсоры внимательно следили за процессом. — Правда, тогда использовали форму, а не этот… э-э… гардероб, навевающий мысли о полном отсутствии вкуса и чувства меры у его создателей. Если бы довоенные модельеры увидели это, они бы, вероятно, совершили харакири своими же ножницами.
— Что такое «харакири», БОБ? — спросил Сид, на мгновение отвлекаясь от борьбы с особо упрямой завязочкой.
— О, сэр, — в голосе робота появились нотки стесняющегося интеллектуала, — это древний восточный ритуал, способ восстановления чести путем… э-э… путем разрезания собственного желудка. Весьма негигиеничный способ самоуничтожения, популярный среди самураев, которые, по сути, были такими же рейдерами, только с более строгим дресс-кодом и культом смерти вместо культа наживы. В данном контексте это метафора, сэр. Означает, что профессионалы своего дела скорее бы убили себя, чем согласились с тем, что их творение превратили в это… э-э… недоразумение.
— Я всегда говорил, что все рейдеры — конченые недоумки, — Сид поднял указательный палец к небу, словно призывая самого Господина в свидетели, и покосился на Титьку.
Та на него не обратила никакого внимания. Быстро зашнуровала последний нарукавник. Ей то опыта не занимать. Потом нашла небольшой камень-голыш. Ополоснула в реке. Запихала за щеку. Щека у неё раздулась, будто наболело от зуба. Долго рассматривала свое отражение.
— Всё равно узнают… — прошептала она и камешек выплюнула. Камешек булькнул и утонул в темной, маслянистой воде, унося с собой хлипкую надежду на удачную маскировку.
Походила вдоль берега, поковырялась в хламе, надеясь найти, что-то, что поможет скрыть лицо. Наконец в бардачке грузовика-контейнеровоза нашла то, что нужно. Старый кожаный намордник, с металлическими прутьями, грязный и вонючий. Прицепила на лицо. Снова подошла к воде. Теперь из реки на нее смотрел незнакомый пучеглазый разбойник в наморднике, со встрепанными волосами. Пойдет. Рейдеры и не такое на себя напяливают. Главное, что бы не узнали.
Лазерный мушкет отдала Чарли Питу, тот взамен отдал ей пистолет. С пистолетом будет удобнее передвигаться. Да и подозрений меньше.
Сид стоял посередине дороги и мучился. Уж до чего броня не удобная. И так поправит, и этак. Титька подошла к БОБу, пальцем собрала смазку на его манипуляторе, размазала на ладонях и провела этими ладонями Сиду по лицу. Отошла. Посмотрела. Недовольно поморщилась.
— Все равно на рейдера не похож.
— Чего-то я не похож? — Сид даже разозлился. Обида, глупая и неуместная, кольнула где-то под ложечкой. — Любую собаку наряди в эту хрень, и она будет похожа…
— Вот именно, собаку… — Титька оборвала его, и в голосе ее прозвучала усталая, горькая усмешка. — А у тебя глаза как у телёнка…
— Тьфу…
— Сэр, в сложившейся ситуации могу предложить альтернативу. — БОБ сделал виток вокруг Сида. — Если вы зажмуритесь и будете идти на ощупь, это создаст иллюзию слепоты, либо последствий контузии. Семьдесят процентов рейдеров, согласно моей статистике, не доверяют людям, которые на них пристально смотрят. Но если вы будете с закрытыми глазами натыкаться на стены, это может вызвать у них приступы безудержного веселья и, как следствие, некоторое расположение.
— Заткнись, БОБ, пожалуйста, — синхронно выдохнули Сид и Титька.
— Я только лишь хотел помочь, — БОБ обиженно зафырчал реактивным двигателем.
Подошел ХиК, две лысые головы его блестели от дождя, отражая серый свет умирающего дня.
— У меня очки солнцезащитные есть… — предложил Ки, и не дожидаясь ответа полез в свой бездонный рюкзак.
Очки были так себе. Не новые. Стекла разные, одно затемненное сильней, другое — слабей, дужка синей изолентой перевязана. И видно было в них плохо, потому что — затертые, поцарапанные, пережившие не одного хозяина.
— Не вздумай их снять, — предупредила Титька, — и вообще ни с кем не разговаривай. Тебя сразу расколят… Говори: «да, браток… нет, браток… отвали» и смейся по-глупому. Может прокатит… Понял? Подумают, что ты обдолбанный…
Сид хмуро кивнул. С ролью дурачка он потихоньку смирялся. Тем более вживаться в этот образ было легко — он и так чувствовал себя полным кретином, добровольно прущимся в самое пекло.
II
Дождь закончился. Ветер притих, словно затаил дыхание перед чем-то неизбежным. Тишина повисла над рекой тяжелая, густая, какая бывает только перед большой бедой. Где-то далеко, на той стороне, одиноко тявкнула собака и замолчала, будто поперхнулась.
В конце железнодорожного моста, там, где возвышалась пивоварня, кружилась стая диких дворняг. Связываться с собаками не хотелось. Поэтому пошли другой стороной, вдоль берега, к автомобильной переправе. Хлюпали по грязи, продирались сквозь мокрый, цепкий кустарник, который норовил вцепиться в одежду мертвой хваткой и не отпускать.
Чарли Пит предложил использовать старый катер для того, чтобы плыть вниз по течению — в случае удачной операции. Катер был без мотора, но если отталкиваться шестами, то ничего, плыть можно. И если будет погоня, то по воде будет уйти намного легче, чем по суше. Договорились о месте встречи. Возле кривой электрической опоры, похожей на сломанную спичку. И пошли. Прощается не стали. Плохая примета.
— Разговаривай меньше, — Титька шла рядом, из-за намордника ее голос звучал глухо. — Не спрашивают — в разговор не лезь… Еду никакую со стола не бери, даже если угощают. У рейдеров правило: тот, кого ты угостил, тебе должен. Понял? И ни в коем случае ничего не пей…
— Да понял я… — Сид буркнул, чувствуя себя провинившимся щенком. — Вот ты зануда…
— И по сторонам смотри… потеряешься еще, а мне там тебя ищи.
Всю серьезность ситуации Сид понял только у самого моста. Когда увидел отрезанную человеческую ногу. И кровавый след, тянущийся к пивоварне. Чуть дальше куча вывернутых кишок, тоже, судя по всему, человеческих. Кровавое месиво, уже начавшее разлагаться, издавало тяжелый, сладковатый запах, от которого слезились глаза и подкатывала тошнота.
Вот так и шли по этому мосту. Сначала нога, потом кишки, потом кусок мяса с ребрами. А потом ржавый пикап с деревянным крестом в кузове. На кресте выпотрошенный мужик с отрубленными ногами. Руки его были привязаны к перекладине. Рядом с ним другое тело, исполосованное вдоль и поперек навроде арбуза. Воняло все это соответствующе.
Все внутренности у Сида скрутило в тугой клубок. Съеденная утром тушёнка и пара мутафруктов просились наружу. Он с трудом сглотнул. Вкус во рту стал кислым и противным, как будто он уже начал переваривать сам себя.
— Только не блевани… — шепотом твердила Титька, — только не блевани…
Сид не мог ничего отвечать. Его мутило.
— Только не блевани…
Из-за пикапа вышел рейдер с проваленным носом, направил на них самострел. Другой рейдер целился с крыши микроавтобуса. Мрачные силуэты на фоне багрового заката, как охранники входа в ад, в который они добровольно решили сунуться. И никакой Господин здесь не спасёт. Власти у него над рейдерами нет.
— Стой, бля! Кто такие? — голос его был гундосым и противным.
— Нам жратвы и дела. — Титька эту рейдерскую фразу давно заготовила. После нее сразу не убьют. Отведут к вожаку, а там уж как получится.
— Гы-ы-ы… — оскалился рейдер, — вы свои что ль?
— Мы от Джареда ушли… хотим делом у Тома Башни заниматься…
— А чо этот твой молчит? — рейдер указал на Сида.
— Этот братец мой… он малость слабоумный… но кишки выпускает — засмотришся.
При слове «кишки» Сид снова вдохнул запах разложения и его замутило сильней. Он изо всех сил старался смотреть куда-то в сторону, за реку, в темнеющий лес, но взгляд то и дело возвращался к распятому на кресте.
— А-а… А как вас звать? — рейдер нетерпеливо топтался на месте.
— Меня Заноза, его Костыль… — Титька клички на ходу придумала.
— А меня Шуруп кличут, а вон того Чуня, — Шуруп кивнул в сторону рейдера сидящего на крыше автобуса. — Ну пойдем что ли? Башня сегодня добрый… может вас и возьмет.
Титька выдохнула. Она очень боялась, что охранники её узнают. Она то их сразу вспомнила. Но и Шуруп и Чуня относились к ней как к незнакомке. Это хорошо. Вот если ещё и Том не узнает, считай пол дела сделали.
Внутри пивоварни было темно. Трупный запах никуда не делся. Кое где тускло горели масляные светильники, даже отдельные электрические лампочки, но это придавало интерьеру более тоскливый вид. Свет выхватывал из мрака то груду ржавых бочек, то кучу гнилых тряпок, то чье-то бледное лицо, которое тут же пряталось обратно в темноту. Всюду были разбросаны пустые бутылки и мусор. Казалось, само здание медленно разлагалось, под стать своим обитателям.
Из-за темных очков Костыль сразу же вляпался во что-то склизкое и мягкое. Как будто это «что-то» только его и ждало. Прилипло к ботинку и никак не желало отлепляться. Боясь потеряться в этом трупном захолустье, Костыль на ходу пытался отчистить подошву, скоблил ботинком о ступеньки. А оно не отцеплялось, казалось отодрать эту дрянь можно только с подошвой.
Он уже приготовился со всей дури шваркнуть ботинком о железный дверной косяк, как вдруг в полумраке цеха увидел их. Два человеческих тела, подвешенных за ребра на мясные крюки. Они висели прямо посередине, метрах в трех от пола, медленно покачиваясь от сквозняка. Руки безвольно болтались, тела перекошены, головы были опущены на грудь.
К горлу снова подкатила липкая, тошнотворная волна, заставив забыть и о ботинке и всех остальных неприятностях. «Как они тут живут-то?» — подумал Костыль, стараясь не смотреть в сторону подвешенных. Прикрыл рукавом лицо и тут же получил тычок от Занозы:
— Не прикрывайся, придурок… ты же рейдер.
Какой, к черту, рейдер? У него глаза слезились от гнусной вони, разъедавшей слизистую. Казалось, сам воздух здесь был пропитан смертью.
А Занозу темнота полностью устраивала, она уже пятерых знакомых встретила, и никто её не узнал. Просто осматривали и молча проходили мимо. Для них она была просто очередным лицом в толпе таких же потерянных душ, которые стекались сюда, чтобы истлеть заживо.
Том Башня располагался в производственном кабинете, на втором этаже. Из всей мебели: старый диван, облезлый стол и пара рваных кресел. Ну и терминал на столе. На стене висела керосиновая лампа. Ее дрожащий свет метал по стенам пляшущие, уродливые тени, придавая комнате сходство с декорациями к дешевому спектаклю про преисподнюю.
Сам Том представлял из себя коренастого мужичка с короткой стрижкой и рожей, размалеванной красными полосами. С ним было еще двое мужчина и женщина.
Женщина сидела в самом углу, в тени, поджав под себя ноги. Лет тридцати, худая до костлявости, с «ирокезом», который топорщился вверх неровными иглами. На шее — массивная золотая цепь, тяжелая, может снятая с кого-то, кто в ней уже не нуждался. Длинные пальцы с аккуратными, чистыми ногтями. Не крашеными, но ухоженными — в Пустоши такое редко встретишь. Она разглядывала их с таким видом, будто это единственное, что её здесь вообще интересует.
Мужчина с татуировкой на лице — корявый узор, закрывающий полщеки, — откинулся в продавленном кресле. Сигарета зажата между пальцами. Курил он молча, щурясь от сизого дыма, и во всей его позе сквозила такая усталая лень, будто происходящее в комнате не стоило даже его плевка.
Шуруп оставил Занозу и Костыля в дверях. Сам быстро подбежал к Тому и что-то зашептал ему на ухо.
Взгляд Занозы скользнул по дивану — и сердце её замерло. Картинка на секунду дернулась, звук голосов стих, будто кто-то накрыл их плотной тканью. Она смотрела на потертую обивку, на темное пятно у подлокотника, и где-то внизу живота, под ребрами, родился холодный, скручивающий комок. Тот самый. Не страх даже... что-то до одури мерзкое.
Накатила волна дурноты, от которой подкосились колени. Вспомнила. Тухлое дыхание в лицо. Тяжесть, придавившая сверху, которую было не скинуть с себя. Вкус дешевого пойла, смешанный с привкусом собственной крови из прокушенной губы. И это липкое, тоскливое чувство, когда понимаешь: что сейчас с тобой сделают такое, после чего ты уже никогда не будешь прежней.
На миг Заноза исчезла.
Осталась только Титька. Та, что потом корчилась на грязном полу, прячась в рваную одежду. Та, что смотрела в потолок пустыми глазами и слушала, как за стеной кто-то смеется.
Она смотрела, как Том слушает Шурупа, кивает ему.
«Вот он. Рядом. Сделай шаг. Выстрели. Прямо в эту самодовольную рожу» — Она даже не заметила, как дернулась вперед. Пальцы сами нащупали пистолет за поясом.
Костыль, стоявший рядом, почувствовал, как от Занозы повеяло ледяной отстраненностью. Он покосился на нее — лицо под намордником было мертвенно-бледным, но глаза... глаза впились в Тома, буравили его насквозь.
— Заходь… Чего встали? — крикнул Шуруп.
Голос рейдера выдернул её обратно в реальность. Заноза моргнула, и вместе с этим движением, наваждение схлынуло, оставив после себя лишь глухую, въевшуюся под кожу ненависть. Она убрала руку с пистолета.
Не сейчас. Нет… Она впервые пожалела, что взяла с собой Сида. Не будь его — Башня был бы уже мертв.
Они шагнули вперед.
Заноза и Костыль прошли на середину комнаты. Остановились. Костыль сразу заметил, что Занозу мелко трясет невидимая кондрашка. Пот над переносицей выступил. Кулаки сжались. В узком пространстве комнаты напряжение стало почти осязаемым, как запах озона перед грозой.
— Знаете кто я? — спросил Башня, голос его был хриплый, прокуренный.
— Знаем, — голос Занозы прозвучал на удивление спокойно. — Поэтому и пришли.
— Откуда? С чем пожаловали?
— От Джареда ушли… хотим у тебя делом заниматься.
— А что у Джареда совсем дела плохи?
Заноза небрежно повела плечом, изображая равнодушие:
— У него никаких делов нет… он ширяется каждый день, а братва сама по себе… Лонни, с гулями воюет, а нам с этого какой навар? Уже жрать нечего.
— Лонни? — Том хмыкнул. — Эта шлюха еще жива?
— Жива.
— А этот… как его… придурок у него был… — Том наморщил лоб, делая вид, что вспоминает. — Напомни, как звали?
Заноза похолодела. Вопрос был проверочный. Том прекрасно знал, как звали Хряща.
— Хрящ? — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее, и даже позволив себе короткий, пренебрежительный смешок. — Убили его. В Конкорде. Говорят, башку ему прострелили.
— Угу… убили, — Том перевел взгляд на татуированного. — Что скажешь, Шило?
Шило, молча дымил сигаретой, зажатой между пальцами, щурясь от сизого дыма. Затянулся. Огонек на секунду ярко вспыхнул, высветив глубокий шрам на подбородке. На правой руке у него не хватало мизинца — обрубок был аккуратно замотан грязной тряпкой.
— А че я скажу? — процедил он, выпуская дым в потолок. — Пусть сначала объяснит, откуда она броню Цикуты взяла? А если не объяснит… у меня там пара свободных крюков без дела болтается....
Костыля от этого предложения пробрал озноб. Он невольно представил себя на месте тех, в цеху.
Заноза поправила намордник, сглотнула вязкую слюну:
— На дороге нашли, прямо под мостом вашим… за рекой. Там Стрелки побитые и трое рейдеров. Мы с Костылем и пришмотились. Мы думали это ваших рук дело…
Том Башня привстал, посмотрел на Шурупа. Шило поднялся с кресла. Бородатый закряхтел. Тишина в комнате стала звенящей, как натянутая струна.
— Шуруп! — рявкнул Башня так, что Костыль вздрогнул.
Шуруп, до этого тихо стоявший в углу, икнул и аж присел.
— Босс, ну была стрельба… я думал, так… херня…
— Почему не сообщил?!
На Шурупа было жалко смотреть. Он втянул голову в плечи, заморгал своими поросячьими глазками.
— Дождь был, Босс…
— Я тебя, тварь безносая, зачем на улице поставил?! — заорал Том, и его лицо пошло багровыми пятнами. — Чтобы ты спал сутками, сучий выкормыш?!
Бутылка, пущенная Томом, врезалась Шурупу прямо в голову. Звук был глухим, тяжелым. Рейдер взвыл, схватился за рассеченный висок и, спотыкаясь, вылетел из комнаты. Осколки стекла брызнули под ноги Костылю, заскакали по полу.
— Муху ко мне! — рявкнул Башня.
Вбежала девица, мелкая, облезлая, с пустыми глазами наркоманки. Молча уставилась на Тома.
— Живо проверь, что на той стороне моста случилось! — рявкнул он. — Цикута с Гнилым должны были продукты от Рыжей притащить…
Девица молча кивнула и так же молча исчезла за дверью. Из коридора донеслось только затихающее подвывание Шурупа. На полу, у дверей, остались темные капли крови.
В этот момент Костыль и сообразил, что с трупами, возле моста, не так. Как озарило. Под каждым убитым стрелком кровищи было по полведра — напиталась земля, натекло в трещины на асфальте. А под рейдерами крови не было. Будто их убили где-то в другом месте, а к мосту просто приволокли, чтобы создать видимость бойни.
Э-эх, поздно сообразил.
Кто-то очень хотел, чтобы эти трупы нашли вместе. Чтобы стрелки и рейдеры лежали рядом — будто перестреляли друг друга в честном бою.
Зачем? Кому это выгодно? Сид понятия не имел, какие тёмные игры ведутся вокруг этой пивоварни. Кто такая Рыжая, почему шлёт продукты Тому, и при чём здесь вообще стрелки с синтами. Он простой мусорщик, который по глупости влез в чужие разборки.
Может в пивоварню вообще лезть не следовало.
Он покосился на Титьку. Ее лицо под намордником было мертвенно-бледным. Но взгляд… взгляд горел таким холодным, бешеным огнем, что Сид понял: ей плевать. Даже если бы здесь был сам дьявол, она бы поперлась к Тому Башне в любом случае. У нее был свой, личный, счет.
— Слышь, Том, — вдруг подал голос Шило, и его глаза, маленькие и колючие, недобро ощупали Костыля и Занозу. — А может, эти двое — шпионы? От Рыжей?
Том почесал щетинистый подбородок, обвел их тяжелым взглядом. Потом перевел взгляд на девицу в углу.
— А ты-то, Спарта, что думаешь? — спросил он, и в голосе его, впервые за весь разговор, проскользнуло что-то похожее на уважение.
Девица потрогала пальцами золотую цепочку на шее. Подняла голову — и взгляд у нее оказался холодный, цепкий, будто она не человека видит перед собой, а разбирает на запчасти механизм. Осмотрела Занозу с ног до головы, задержалась на наморднике, на руках, на пистолете за поясом. Потом так же неторопливо оглядела Костыля. Тому аж не по себе стало от этого взгляда — мурашки по спине побежали.
— Ты братву у Рыжей видел? — наконец подала она голос. Голос оказался низким, чуть хрипловатым, неожиданным для такой тощей фигуры. — У них в руках склад продовольственный. Они там от жира лоснятся. — Она коротко усмехнулась. — А эти? Тощие, как две сопли. Какие из них шпионы?
Спарта перевела взгляд на Тома, и в этом взгляде читалась скука человека, которого заставляют объяснять очевидные вещи.
— Я бы их к себе взяла. У меня народу и так не хватает. Заодно завтра в деле проверим. А пристрелить — всегда успеется.
Том вздохнул, устало потер переносицу. Казалось, этот разговор утомил его до смерти. Он махнул рукой, вынося решение.
— Сделаем вот как, — произнес он, растягивая слова. — До утра вас запрут в подсобке. А утром и порешаем, что с вами делать. Шило, проводи.
Татуированный кивнул и, не говоря ни слова, двинулся к выходу, жестом приказывая следовать за ним. Заноза с Костылем, чувствуя на себе тяжелые, недобрые взгляды, поплелись за своим конвоиром в темноту пивоварни.
III
Подсобка была внизу и выглядела как угол, отгороженный ржавой сеткой. Несколько кроватей из старых ящиков и матрасов. Повсюду мусор — окурки, пустые бутылки и чего-то, что когда-то могло быть едой, а теперь превратилось в бесформенные комки плесени. Сверху импровизированной тюрьмы тоже была натянута сетка — чтобы особо ретивые не додумались перелезть через стену. А может быть для того, чтобы какой-нибудь рейдер не упал по пьяни с перехода и не свернул себе шею. Хотя, судя по всему, шею здесь можно было свернуть и просто идя по полу.
У Костыля и Занозы отобрали оружие и грубо затолкали внутрь клетки. «Все как по прошлому сценарию» — невесело усмехнулся Костыль. — «Осталось только одноглазого дождаться».
Очки он снял, чтобы получше осмотреться. Глаза понемногу привыкали к полумраку, выхватывая из темноты очертания этого гостеприимного убежища. В дальнем углу, на ящиках, кто-то сидел. Не шевелился, словно куча тряпок.
— Ну, чего вылупился? — раздалось оттуда. Голос был женский, резкий, будто хозяйке надоело, что на неё все время кто-то пялится.
Из-за спины Костыля вышла Заноза, молча прошла вперёд и уселась на грязный матрас. Пружины жалобно сжались. Костыль сел рядом, чувствуя, как сквозь тонкую ткань штанов впиваются в задницу какие-то комки — то ли вата, то ли невесть что похуже.
Тень в углу привстала, звякнув цепью. Звук был такой, будто в ведро с болтами кто-то сунул руку и пошевелил пальцами. Подошла ближе, и свет от единственной лампочки, болтавшейся под потолком, выхватил ее из мрака.
Это была девушка со встрепанными рыжими волосами, в драном платье, которое когда-то, наверное, стоило кучу крышек, а теперь годилось разве что на тряпки. Вокруг талии у нее был железный пояс с цепью, свободный конец цепи уходил в темноту, теряясь где-то в груде хлама. На шее — застарелый синяк, уже пожелтевший по краям.
Она с любопытством осмотрела Костыля и Занозу, задержала взгляд на наморднике, который Заноза так и не сняла, покривила губы, и села на кровать прямо напротив. Уселась, поджав под себя одну ногу.
— Меня Лили зовут… а вас?
Костыль представил себя и Занозу, кратенько рассказал заготовленную легенду про побег от Джареда. Говорил и сам себе не верил — до того все это звучало жалко и неубедительно в этом вонючем полумраке. Но Лили слушала молча, только кивала изредка, будто каждый день всяких убогих выслушивала.
— Ты давно здесь? — Спросил Костыль завершая рассказ.
— Месяц уже… а может больше…
Лили дернула плечом, и матрас под ней скрипнул. Костыль подумал, что внутри пивоварни легко потеряться во времени. Темно круглые сутки, ни смены дней, ни ночей — одна сплошная серая муть. Лампочка горит всегда, когда есть бензин для генератора. А когда нет — сиди в полной темноте и слушай, как капает с потолка. Немудрено, что Лили понятия не имеет, сколько времени она здесь находится.
— Кроватей здесь две. — по-хозяйски сказала Лили, похлопала рукой по матрасу, на котором сидела. Рука у нее была худая, с выступающими венами. — Эта моя… на неё никто не ложиться, пока я не разрешу… туалет вон там… — Лили показала пальцем в другой угол, где стояло ведро, прикрытое доской. — Ширмы не предусмотрено… все жалобы отправляем Тому Башне в письменном виде.
«Она еще и шутит» — удивленно подумал Костыль. В этом мире, где тебя держат на цепи, как собаку, и кормят неизвестно чем — еще и шутить. То ли дура, то ли очень сильная.
А вслух спросил:
— Как ты сюда попала?
— Башня на свиданку пригласил… — съязвила Лили, но, покосившись на цепь, добавила уже серьезнее: — он меня возле продовольственного склада захватил…
Заноза подняла на нее глаза. Взгляд у неё стал странный — не любопытствующий, а какой-то задумчивый, будто она имя услышала и теперь лихорадочно вспоминала, где и когда.
— Чего вылупилась? — Лили заерзала на месте, цепь снова звякнула. Видно было, что под таким взглядом ей неуютно.
— Ты сестра Бетти Туррет? — Заноза подалась чуть вперед, и голос ее стал тише, напряженнее.
Лили дернулась, будто ее током ударило. Секунду молчала, обдумывая ответ.
— Ну да, и что? — ответила наконец, и в голосе появились нотки недовольства. — Как ты догадалась?
— Это не важно, догадалась и все… — Заноза отмахнулась от вопроса, будто от мухи. — Ты лучше скажи: сегодня сюда приводили здоровенного такого негра в шляпе?
Лили нахмурилась, посмотрела на Занозу с подозрением.
— А почему я должна тебе об этом говорить?
Вопрос повис между ними. Костыль видел, как Заноза пытается подобрать слова, что бы не грохнуть Лили по башке. Он полез в карман, нащупал заныканный сухарь — ещё с Сэнкчуари, между прочим. Достал, показал его Лили.
— Это очень важно, — сказал он тихо. — Расскажешь — он твой.
Лили смотрела на сухарь как завороженная. Глаза ее расширились, зрачки, кажется, стали размером с крышку от бутылки. Она сглотнула — так громко, что казалось это можно услышать на другом конце пивоварни.
— Ну и черт с тобой… молчи… — сказал Костыль и демонстративно стал запихивать сухарь обратно в карман. Медленно так, чтобы она успела понять, что этот сухарь исчезает в его кармане навсегда.
— Стой, стой… — Лили быстро пересела поближе к Костылю. Цепь громыхнула за ней по полу. — Давай сюда свой сухарь…
— Сначала ты мне информацию… Так приводили негра или нет?
Лили вздохнула так тяжело, будто делала Костылю одолжение.
— Не было никого… — выдохнула она, косясь на карман, куда исчез сухарь. — За весь день, из нездешних, только вы.
Заноза недоверчиво смотрела ей прямо в глаза, пытаясь определить: врет или нет. Тишина тянулась долго, очень долго. Где-то наверху завыл ветер в разбитом окне, капля с потолка шлепнулась прямо на мокрый пол — звук получился звонкий, будто кто-то щелкнул пальцами.
Лили занервничала, заерзала, боялась, что сухарь накрывается медным тазом:
— Ну точно тебе говорю. Сама посмотри вон с того угла… — она махнула рукой в сторону колоды ящиков, — там вход как на ладони… я бы обязательно увидела.
Костылю показалась, что она не врет. Уж слишком отчаянно она боролась за этот сухарь. Тем более кого ей здесь выгораживать
— На, забирай…
Лили быстро выхватила пищу из рук Костыля, и звякнув цепью, пересела на свою кровать. Отвернулась в угол и захрустела, перемалывая сухарь зубами. Хруст стоял такой, будто она не сухарь ест, а грызет кости — с таким остервенением, с такой жадностью, что Костылю даже неловко стало.
Он переглянулся с Занозой. Вроде бы и дело сделано — разнюхали, выяснили, что синта здесь нет. Пора уходить. Да только они теперь как в байке про того яо-гая, которого вроде поймали, да он теперь назад не пускает. Заперты.
И ключик от клетки у дядечки с татуировкой на морде.
С потолка на пол звонко шлепнулась еще одна капля. За ней — еще. Где-то наверху протекала крыша, и вода ритмично, как метроном, отсчитывала их время.
— Есть хочешь? — вдруг тихо спросила Заноза, глядя на Костыля.
Он отрицательно мотнул головой. Есть не хотелось. Хотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в баре у Труди, пить вкусную воду и слушать, как старый патефон играет довоенные песни. Но вместо этого он опять сидел в вонючей клетке, в логове рейдеров, и слушал, как в темноте хрустит сухарем рыжая девушка на цепи.
IV
Как она ночью освободилась, известно было только одному Господину или мужику с лейкой. Может быть уже давно подготовилась, а момент как-то совпал с их присутствием. Но сделала она это очень ловко — даже Заноза этот момент прозевала. Хотя спит обычно очень чутко.
Костыль сопел, притулившись к сетчатой стенке, и видел сон про то, как он открывает банку с консервами, и никто не пытается его за это убить. Заноза дремала рядом, вздрагивая во сне.
Он проснулся от тишины.
Всю ночь Лили возилась на своём матрасе, цепь позвякивала при каждом движении. Этот звук въелся в темноту, стал её частью, как капель с потолка. Монотонный, привычный, почти успокаивающий — значит, всё в порядке, всё, как всегда. А потом цепь перестала греметь.
Костыль открыл глаза. Он повернул голову — матрас Лили пустовал. Цепь валялась на подушке из соломы, одно звено было разогнуто — ровно настолько, чтобы выйти из крепления.
Он ткнул Занозу локтем в бок. Та быстро проснулась — будто и не спала вовсе, будто всё это время только и ждала его тычка. Глаза её сразу наткнулись на пустой матрас, на цепь, разогнутое звено. В них мелькнуло что-то — то ли уважение к чужой ловкости, то ли досада, что она её прозевала.
Заноза прижала палец к наморднику. Замерла, прислушиваясь. Потом бесшумно, по-кошачьи, поднялась и скользнула в угол подсобки, туда, где груда ящиков пылилась в темноте. Костыль за ней.
В углу, за ящиками, она и нашла лаз. Оторванный от стены кусок сетки, загнутый наружу и похожий на свиное ухо. Края его рвано топорщились — Лили явно готовилась не один день, потихоньку расширяя проход, пока никто не видит.
Заноза, не раздумывая, полезла в дыру. Костыль схватил её за щиколотку.
— Ты куда?
— У меня дело… — глухо донеслось из темноты.
— Я с тобой.
— Я сама.
— А я сказал — я с тобой.
Она дёрнула ногой, пытаясь высвободиться. Костыль не отпускал. Он чувствовал, как под пальцами напрягается её сухожилие. И в этот момент грохнуло.
Выстрел ударил откуда-то сверху, со стороны кабинета Тома Башни. Резкий, сухой, он разорвал тишину пивоварни, как рвут ткань. Эхо покатилось по железным переходам, по балкам, отразилось от потолка, заметалось в тесноте цеха.
А следом за ним — крик. Женский, захлебывающийся, полный такой боли и ярости, что у Костыля похолодело внутри. И сразу — второй выстрел. Крик мгновенно стих, оборвался, будто его и не было.
Заноза замерла. Всё её тело, только что напряжённое, вдруг обмякло, будто из него вынули позвоночник. Она застыла, глядя куда-то вверх, в темноту, откуда донёсся звук. Костыль видел только её спину, но по тому, как дрогнули плечи, понял — что-то случилось. Что-то очень важное.
Рука её, всё ещё сжимавшая край сетки, медленно разжалась. Пальцы коснулись пояса, где должен был висеть нож — но ножа не было, отобрали ещё при обыске. Она сжала пустую ладонь в кулак.
— Кажется, я не успела… — голос её осип, стал чужим, почти незнакомым.
— Куда не успела? — Костыль всё ещё пытался схватить её за ногу, но пальцы скользнули по мокрой коже штанов.
— Не твоё дело… Я должна была его убить!
Она дёрнулась, выскользнула из его пальцев, и нырнула в темноту. Костыль, матерясь сквозь зубы, полез следом. Не хватало ещё, чтобы эта дуреха кинулась под пули.
Они выбрались в коридор. Здесь было светлее — горела пара тусклых лампочек, засиженных мухами, их желтоватый свет выхватывал из темноты куски стен, груды мусора, ржавые трубы. И отсюда было слышно, как наверху нарастает шум.
Сначала топот. Тяжёлый, торопливый, он сыпался с железных лестниц, грохотал по переходам, множился заливистым эхом. Кто-то бежал, падал, снова вставал. Кто-то матерился — зло, срываясь на визг. Где-то звонко разбилась бутылка, и осколки брызнули по полу, заскакали в разные стороны.
Заноза рванула вперёд, туда, где шум был громче. Костыль за ней. Они миновали поворот, ещё один. И чуть не влетели в толпу рейдеров.
Те высыпали из бокового прохода — трое, четверо, может, больше. Мелькнули перекошенные лица, стволы, чья-то рука, сжимающая нож. Кто-то орал, размахивая обрезком трубы.
— ...суку эту! Найти!
— Башню ранила?
— Да иди ты!
Щёлкнул затвор. Костыль втянул голову в плечи и рванул назад, увлекая Занозу за собой. Они спрятались за ленточный конвейер — серый, замасленный, пропахший ржавчиной и резиной. Здесь, в этой вонючей темноте, можно было затаиться, стать невидимыми, раствориться в грязи и мраке.
Он прижал Занозу к железной станине. Зло зашептал в ухо.
— Ты куда собралась, дура! Нас на лестнице положат… Уходим… потом вернемся.
— Отвали…
Но дергаться перестала.
Мимо, тяжело топая, пробежали сапоги. Следом ещё пара. Рёв голосов нарастал, заполняя собой всё пространство пивоварни.
— В подсобке смотрите! — донеслось сверху.
— Цепь разогнула, сука!
— Шлюху эту поймать — я сам её...
— Ага, вот они...
Костыль оглянулся. Прямо у него за спиной стоял безносый Шуруп и показывал на них пальцем. На лице его, освещённом тусклым светом дальнего фонаря, застыло торжество — тупое, злорадное, мстительное.
— Шило! — заорал он. — Шило, они здесь!
И понеслось.
В жизни Костыля так не били, как этой ночью. Раз десять с жизнью попрощался, летая от стены к стене как резиновый мяч. В какой-то момент им, как тараном, выбили дверь — и Костыль даже успел удивиться, что его собственное тело может быть таким прочным и таким болезненным одновременно. Немного спасала кожаная броня. Да и то не всегда.
Особо старался Шуруп. Он так и норовил попасть железной трубой по голове. Костыль уворачивался, насколько мог, по началу. А потом всё. Сил не осталось. Он просто лежал, принимая удары и не шевелясь, чувствуя, как под головой медленно растекается тёплая, розовая юшка, смешанная с грязью и осколками битого стекла.
Досталось и Занозе. Лупили её нещадно. Костыль видел этот процесс урывками, когда его на пару секунд оставляли в покое. Били её словно здорового мужика — сапогами, прикладами, чем попало. Намордник сорвали. Но в темноте лица её никто толком не разглядел. А через пару минут оно настолько заплыло, что и не понять было, человек это или бесформенный кусок мяса.
— Всё, хорош… — раздался над Костылем хриплый, запыхавшийся голос Шила. — Давай их на крюк подвесим… и спать.
— Высоко, босс… — отозвался кто-то из рейдеров. — Нужно за стремянками идти.
— Ну так пошли… чего встали… Шуруп, ты здесь останься… покарауль. Если эти двое сбегут — я лично тебя на этот крюк насажу.
Рейдер с горбатым носом засмеялся.
Шаги загрохотали, удаляясь. Хлопнула дверь. Стало тихо.
У Костыля болело всё. Каждая мышца гудела отдельной нотой, каждая косточка ныла так, будто хотела сказать: ты ещё жив, придурок, только по чистому недоразумению. Любое движение давалось с таким трудом, будто тело стало чужим и теперь приходилось заново учиться им управлять.
Он сел, опершись спиной на стену. Стена была холодной и мокрой. Осмотрелся. Сплюнул кровавый сгусток себе под ноги.
Неподалеку бесформенной кучей валялась Заноза. Сначала подумал, что её убили или сильно покалечили. Шутка ли — гонять девку по полу, как тряпичную куклу. Подполз к ней. Дышит. Руки-ноги, вроде бы, целы. Только лицо превратилось в сплошной распухший синяк — не разобрать, где нос, где губы, глаз заплыл.
Лёг рядом. Закрыл глаза. Прислонился головой к холодному кирпичу. Это немного помогло собраться с мыслями.
Где-то вдалеке гудели голоса — рейдеры смеялись, предвкушая скорую расправу. Слышно было, как кто-то затянул пьяную песню про Люси, и остальные подхватили — нестройно, фальшиво, но с таким упоением, будто это самая счастливая ночь в жизни. Может, так оно и было.
Но им нужно было бежать. Иначе — крюк.
У выбитой двери кряхтел Шуруп. Он достал ингалятор с «винтом», оглянулся — не видит ли кто — и пару раз пшикнул себе в рот. С блаженством причмокнул, запрокинув голову, и на лице его расплылась такая безмятежная улыбка, будто он только что попал в рай. Расправил плечи, глубоко вздохнул, словно заново родился. Потом закурил, усевшись на трубе, и принялся рассматривать свои окровавленные сапоги с видом философа, постигшего истину.
Костылю очень хотелось жить. Просто до колик, до противной дрожи в коленях, до желания забиться в самый темный угол и переждать весь этот кошмар. Но безопасных углов тут не было, и прятаться было негде.
С крыши по-прежнему ритмично шлепались капли. Вода падала в одну и ту же лужу с монотонностью метронома: кап... кап... кап... Костыль поднялся, стараясь двигаться под этот звук. Подхватил с пола кирпич, который, казалось, весил не меньше полутонны. Постоял, пытаясь поймать равновесие. И пошел в сторону Шурупа. Шаг — падение капли. Ещё шаг — ещё одно падение. Он двигался не настолько бесшумно, чтобы его не заметить, но охранник был под кайфом, и это спасало.
Кирпич оттягивал руки вниз. Тяжелый, шершавый, с острыми краями. В самый раз для убедительного разговора. Ещё пара шагов — и он уже стоял за спиной у Шурупа.
Двумя руками, резко, с размаха жахнул кирпичом вниз. Прямо по макушке.
Звук был глухим, каким-то будничным — будто он ударил по деревяшке. Шуруп даже охнуть не успел — только дёрнулся, и блаженная улыбка сползла с его лица, сменившись гримасой тупого удивления. Он начал заваливаться на бок, цепляясь за воздух скрюченными пальцами.
На второй удар у Костыля сил уже не было. Орудие возмездия вывалилось из рук и с грохотом откатилось в сторону, подпрыгнув на неровном полу.
Костыль повалился рядом с бесчувственным телом. Грудь ходила ходуном, перед глазами плыли разноцветные круги. Он уперся ладонями в холодный, мокрый бетон, чувствуя, как вода пропитывает штаны. Где-то вдалеке, сквозь шум в ушах, всё ещё доносились пьяные выкрики.
Некоторое время он просто стоял на коленях, пытаясь заставить себя двигаться дальше. Голова кружилась, дыхание было тяжелым, а руки — ватными, чужими, будто пришитыми к плечам от другого человека.
Вздохнув, встал на четвереньки. Подполз к валяющемуся рядом самострелу. Пальцы скользнули по прикладу — дерево было старым, исцарапанным, с выжженными на нем значками. Попытался повесить оружие на плечо. Не получилось. Лямка соскользнула, самострел с лязгом грохнулся обратно на пол. Костыль выругался и бросил его. Сейчас важнее было другое.
С трудом перевернул Шурупа на спину. Тело рейдера было тяжелым, неповоротливым, как мешок с мокрым песком. Костыль похлопал его по бокам, запустил руки в карманы куртки. Пальцы нащупали что-то холодное, металлическое. Ингаляторы с «винтом». Два. Один пустой — легкий, с болтающейся внутри пустой капсулой. Второй — полный, с приятной тяжестью и характерным бульканьем при встряхивании.
Это уже что-то.
Костыль посмотрел на наркотик. В его профессии наркота была лишней. Мусорщик должен иметь трезвую голову и твердую руку — одно неверное движение при разборе боеприпаса могло стоить жизни. Самюэль всегда говорил: «Наркотой только идиоты увлекаются, Сид. Им терять нечего». Но Самюэля давно не было. А сейчас нужно было выбираться из этой долбаной пивоварни. Выбираться любой ценой.
Он направил сопло ингалятора в рот, нажал на кнопку.
Препарат сухо пшикнул, растекся по нёбу горьковатой субстанцией, обволакивая горло. На секунду перехватило дыхание, захотелось закашляться. А потом пришло тепло. Оно разлилось откуда-то изнутри, из груди, поползло по рукам, по ногам, затылку, смывая боль, как вода смывает грязь. Двигаться стало легче, в голове появилась та самая необходимая ясность, когда мысли не путаются, а летят четко и быстро, как пули. Но звуки исказились — стали какими-то растянутыми, мычащими, будто кто-то замедлил мир, а его самого оставил в прежнем темпе. Свет лампочки померк, предметы приобрели странную, неестественную четкость. Время, казалось, замедлилось, растянулось, как резинка от трусов.
Теперь самострел не был таким уж тяжелым. Костыль поднял его, повесил на плечо — ремень лег как надо. Снова обыскал карманы Шурупа, нашарил початую коробку с патронами — мятый картон, с рядом латунных гильз. Сунул в карман куртки. Напоследок глянул на распростертое тело. Шуруп лежал неподвижно, раскидав руки в стороны, его голова была повернута так, будто он внимательно разглядывал что-то интересное под железной бочкой. Из разбитой макушки медленно сочилась темная кровь, смешивалась с водой в луже, расползаясь черным облачком.
Костыль отвернулся и, прихрамывая, направился к Занозе.
Та уже сидела, привалившись к стене, и трогала лицо кончиками пальцев — проверяла, все ли кости на месте. Правый глаз заплыл, превратившись в узкую щелочку, переносица чернела огромным кровоподтеком, из разбитой губы на подбородок вела темная дорожка запекшейся крови. Дышала она тяжело, с хрипом.
Костыль присел рядом на корточки, протянул ей ингалятор. Она все поняла без слов. Неловко, дрожащей рукой, направила сопло в рот. Нажала.
Пшик.
Секунда. Другая. Зрачок здорового глаза дернулся, сфокусировался, и взгляд стал более живым, осмысленным. Она глубоко вздохнула, будто вынырнула из-под воды.
Костыль протянул руку, помогая ей подняться. Она качнулась, ухватилась за его плечо, и он почувствовал, как сильно дрожит её рука — даже «винт» не мог убрать эту нервную, животную дрожь после всего, что случилось.
— Есть тут ещё какой-нибудь другой выход? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Заноза кивнула, поморщившись от боли в шее. Показала пальцем куда-то вправо, в темноту. За грудой ржавых бочек угадывался темный проход.
— Туда… только под ноги смотри… там растяжки…
Хорошо, что предупредила. Шли аккуратно, почти на цыпочках. Костыль закатал штаны до колен. Старый трюк, которому научил его ещё Самюэль: голой кожей легче почувствовать натянутую струну растяжки. Собственная кожа — лучший индикатор, даже сквозь грязь и кровь, нервные окончания предупредят раньше, чем увидят глаза.
Растяжек было целых три. Тонкая проволока, натянутая от гранаты к стене. Чуть задень — и взрыв разнесет тут всё к чертям собачьим. Теперь понятно, почему рейдеры в эту часть пивоварни без нужды не шляются. Ходить по минному полю — удовольствие ниже среднего. Проволоку Костыль отвязывал вручную, осторожно, стараясь дышать через раз. Пальцы дрожали, но дело делали.
Кое-как дочапали до двери. Костыль оглянулся в темноту пивоварни. Там, в глубине, всё ещё гудели голоса. Видимо Шурупа ещё не хватились.
Прощайте, добрые, гостеприимные хозяева.
Толкнул дверь и шагнул наружу.
В разбитое лицо ударил свежий осенний воздух. Холодный, влажный, пахнущий прелыми листьями и свободой. Костыль даже зажмурился на секунду от этого запаха — так хорошо вдруг стало, так легко, будто и не было этой ночи, этих побоев, этого ужаса.
— Куда это вы собрались?
Прямо в нос уперся вороненый ствол револьвера. Холодный, черный и очень убедительный.
Перед ним стояла Спарта, собственной персоной. Ирокез топорщился вверх, золотая цепь тускло блестела в свете луны, а глаза смотрели с брезгливым выражением — так смотрят на таракана, который не вовремя выбрался из-под стола.