«Назваться Смертью легко. Трудно — доказать, что ты не врешь».
Рейдерская поговорка.
I
Клык сидел под навесом, увлеченно вращая над углями палку с насаженным куском говядины. Горячий жир пузырился на поверхности мяса и капал на раскаленные угли. Запах стоял сногсшибательный. Впрочем, процесс приготовления был цикличен: едва мясо покрывалось румяной корочкой, Клык ловко срезал её ножом и отправлял в рот, после чего снова погружал вертел над огнем. Растянутое во времени, невероятное удовольствие. Он даже про рану на ноге позабыл.
Деревья шелестели желтой листвой. Ветер пронес мимо кусок паутины. Осень была его любимой порой. Мухи постепенно отправлялись в зимнюю спячку и почти не лезли в лицо. Можно жить спокойно и не напрягаться.
Рядом с Клыком валялся Гиря. С самого утра он вылакал две бутылки вискаря из запасов поселенцев и теперь лежал, подставив волосатое брюхо под мелкий моросящий дождик. Изредка почесывался, чмокал жирными губами и грозился кого-то убить во сне.
Халера нашла в одном из домов сундук с женским тряпьем и по три раза на дню меняла наряды. Вчера ходила в розовом платье, потом в ковбойских штанах, а сегодня с самого утра нацепила потертые джинсы, оранжевую рубаху и меховую жилетку, изрядно поеденную молью.
— Ну как я выгляжу? — спросила она, подходя и поворачиваясь боком, демонстрируя обновку.
Клык насупился, покосившись на шипящее над огнем мясо. Делиться не хотелось.
— Иди Штырю покажись, пускай он на тебя посмотрит, — буркнул он, не поворачивая головы.
— Так он слепой... чего он там увидит? — усмехнулась Халера.
— Ну пусть пощупает... — осклабился Клык. В голосе — обычная похотливая ирония, помноженная на желание отвязаться.
— Вот ты дурак... я к тебе по серьезному, — Халера села на край ящика, поправила жилетку. — Если хочешь знать, я сто лет уже красиво не одевалась...
— Сто лет? — Клык наконец соизволил взглянуть на неё с наигранным удивлением. — Ты старая такая, что ли?
— Я тебе сейчас врежу...
Клык на всякий случай отсел подальше, прихватив палку с мясом. Покосился на Гирю — не хватало еще, чтобы этот «алень» проснулся. Мяса и так до обидного мало. На двоих. А от Халеры одни проблемы.
— Уйду я от вас, придурков, — устало сказала Халера, и в голосе проскользнули искренние нотки. — Надоели вы мне... Один — слепой, второй — тихий, ты — вонючий, Гиря и Гнус — вообще идиоты...
— Из новеньких кого себе подбери... — лениво посоветовал Клык, вращая вертел.
— Подбери... — Халера зло передразнила. — «Подобрала» уже одного, под забором лежит, гниет...
— Ты про охранника? Про Хэнка?
— Про него... — Она отвернулась, глядя в сторону забора, где располагалось импровизированное кладбище — точнее, яма с трупами, заваленная мусором. — Если и ты будешь меня злить, рядом валяться будешь...
— Ну-ну... — Клык испуганно потянулся за обрезом. — Ты охренела? Я тебя вообще не трогал...
Халера резко поднялась, подошла к костру и, не говоря ни слова, плюнула прямо на аппетитный зажаренный кусок. Затем, вильнув бедрами, зашагала к домам.
— Иди, иди... одним ртом меньше, — пробормотал Клык, вытирая говядину рукавом. — Плюется еще, прошмандовка...
На выходки Халеры Клыку было глубоко плевать, лишь бы не лезла со своими пуси-муси. Надоела хуже радиации. А новенькие и правда не радовали.
Семеро вчерашних поселенцев, повязанных кровью Майка Слайтера, теперь жили в поселке как неприкаянные призраки. По рейдерскому обычаю следовало их «отпеть» — устроить посвящение, наградить кликухами как положено. Иначе они и не люди вовсе, а так, недоразумение. Только приказать должен Штырь. Без главаря такие дела не делаются. А Штырь заперся в доме Майка Слайтера и с самого утра носа не кажет.
Может, помер? Клык даже вздрогнул от этой мысли. В живых покойников он не больно-то верил. Эти ребята смирные, особенно если башку битой проломить. Но Штырь — другое дело. Этот может и помереть, а потом от него проблем не оберешься.
Клык покосился на закрытую дверь, где обитал главарь. Потом снова уставился на шкворчащее мясо, но беспокойство уже брало свое. Он встал, засунул кусок говядины под перевернутое ведро, огляделся. Вроде никто не видел. Гиря спал, Халера рассматривала свое отражение в бочке с водой. Остальных вообще не видно. Клык снял обрез с предохранителя и направился к дому Штыря.
Дверь оказалась не заперта. Клык потянул — петли тихонько скрипнули, будто извиняясь. Внутри — темно, хоть глаз выколи. Занавески на окнах плотно задернуты. Воздух спертый, густой, с кисловатым запахом немытого тела, застарелого пота и еще чего-то — то ли лекарств, то ли той особой сладковатой вони, что появляется, когда человек долго лежит без движения.
Клык постоял на пороге, вглядываясь в темноту. Глаза медленно начинали различать очертания. Штырь лежал на кровати и вправду как покойник. Тело вытянуто, руки сложены на груди крест-накрест — будто к погребению готовили. Дыхания не было. Или Клык просто не видел в сумраке.
Он оглянулся — может, Халеру позвать? Пусть она первой сунется, её и не жалко. Да и Штырь вроде терпимо к ней относится. Но Халеры след простыл. Исчезла, вильнув задницей, ищи-свищи теперь по всему поселку.
Клык помялся в дверном проеме. Нытье в простреленном бедре усилилось. Наконец, матюгнувшись про себя, шагнул вперед.
Половицы предательски скрипнули. Звук показался оглушительным в гробовой тишине. Клык замер, уставившись на неподвижную фигуру. Штырь даже не шелохнулся.
«Спит, что ли, крепко? — подумал Клык. — Или правда коньки отбросил?»
Рана на ноге заныла с новой силой — совершенно некстати, задергала, будто напоминая: лучше б мясо у костра жрал, чем шастать по темным комнатам к маньякам. Клык вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Прихрамывая, доковылял до кровати. Наклонился.
Вроде дышит... а может, и нет. В полумраке не разобрать.
Клык собрался пульс на шее проверить — просто убедиться, что главарь еще живой. Пальцы протянул, уже почти коснулся дряблой кожи...
И в тот же миг левая рука Штыря плетью обвила его шею, мгновенно захватив загривок. Одновременно правая схватила за кадык. Клык даже пискнуть не успел — только захрипел, забулькал, ощутив стальную хватку.
— Да я по делу, босс, — сдавленно прошипел он. Глаза чуть не вылезли из орбит, в них плескался животный ужас. — Думал, ты помер...
Штырь держал его еще секунду-другую, наслаждаясь дрожью, страхом, который тек от Клыка прямо в его утреннюю пустоту, заполняя знакомым и приятным состоянием. Потом разжал пальцы и оттолкнул рейдера. Рывком сел на кровати, свесив босые ноги на пол.
— Не дождетесь... — Голос хриплый. — Чего надо?
Клык стоял сгорбившись, тяжело дышал и потирал шею. Кадык дергался, на глазах выступили слезы. С полминуты он просто ловил воздух ртом, боясь поднять взгляд на слепого.
— Я это... чего подумал... — выдавил наконец. Голос все еще сипел. — Новеньких-то «отпевать» надо... Пусть они... это... шляпу трясут.
Воздух в комнате застыл густым киселем — ни вздохнуть, ни пошевелиться. Клык слышал, как стучит собственное сердце, и боялся, что Штырь тоже слышит.
По лицу Штыря промелькнуло подобие улыбки. Нехорошей, кривой, но все же улыбки.
— Шляпу, говоришь? — переспросил он, поправляя воротник. — Дело хорошее... — Он почесал щетинистый подбородок. — Иди к Тихому, пусть две шляпы даст. Скажи, я просил.
Клык на мгновение забыл о боли в ноге. Облегчение вытеснило страх.
— Зачем две-то? — вырвалось у него.
Штырь повернул к нему лицо — пустые глазницы смотрели куда-то сквозь. Клык поежился, будто его только что просветили рентгеном.
— У нас и бабы, и мужики, — терпеливо, как ребенку, объяснил Штырь. — Не годится, если все из одной шляпы будут тянуть.
Клык быстро перевел информацию в понятное: бабам — свою шляпу, мужикам — свою. Сейчас хотелось только одного — убраться из этой темной комнаты подальше от костлявых пальцев, которые чуть не отправили его к праотцам.
— Ага, понял, — выпалил он и пулей вылетел за дверь.
Штырь остался один. Снова тишина. Только тиканье часов на стене да собственное ровное дыхание.
Он усмехнулся, нащупал на тумбочке флягу с водой, отпил глоток.
— Не дождетесь, — повторил тихо, будто обращаясь к темноте.
II
Этому старому рейдерскому обычаю было уже больше ста лет. Никто и не помнил, когда он появился — просто был, и все. Как гравитация. Не нравится? А ты попробуй подпрыгни.
Старые имена рейдерам оставляли редко. Только за особые заслуги, только если человек уже успел прогреметь на всю округу так, что менять имя было себе дороже.
Ни у кого из семерых новеньких таких заслуг не было. Значит, требовалось их «отпеть» — и пусть шляпу трясут. Такой вот ритуал.
«Старички» собирались в круг, нарезали мелкие клочки бумаги. На каждом писалось слово. Один старый рейдер мог до десяти кликух придумать — какие в голову взбредут. Чем обиднее, тем смешнее. Чем смешнее, тем лучше приживется. Кто писать не умел, тот рисовал.
Потом все бумажки складывались в шляпу.
Новичок подходил, тряс эту шляпу как оглашенный, зажмурившись или, наоборот, выпучив глаза от страха, и тянул бумажку. Будто из костра горячий уголек доставал. А потом перед всей братвой зачитывал — громко, чтобы все слышали. И если кликуха не нравилась — хоть вой. Но это не сильно поможет.
Правило было простое, как кирпич: чувствуешь, что не твоя это кликуха, что поперек души встала, аж до смерти не твоя, — отрубай мизинец. Выкидывай его в костер. И говори, какая кликуха тебе по душе. А не хочешь палец рубить — ходи так до самой смерти. И улыбайся, когда «Соплей» или «Гнилым» окликают.
Вот и весь обычай. Злой и жестокий, но человека проверяет лучше любого сканера. Да, мизинца нет, зато зовут тебя — «Кремень».
Но не всё так просто.
Перед тем как новичку шляпу протянуть, её должен главарь проверить. Потому что рейдеры — народ веселый и злой. Могут таких слов понаписать, что потом по кликухам в собственной банде можно всю матерную брань изучать. От «Очка» до «Пердака» включительно. Или пальцы себе рубить будет каждый второй.
Вот поэтому Штырь и тянул.
Не мог он шляпу проверить. Как прочитать надпись, если у тебя глаз нет?
И дело было даже не в том, что какого-нибудь доходягу обзовут при всех «Залупой» или «Говном». Дело в другом — вожак не может эту обязанность никому другому поручить. Это его право. Его власть. Его, мать его за ногу, привилегия.
Отдать шляпу кому-то — значит признать, что ты ни на что не способен. Если ты таких простых вещей сделать не можешь, кому ты вообще нужен? У рейдеров ничего, кроме силы, не ценится. Только то, что ты можешь здесь и сейчас.
Штырь сидел в темноте, слушал тиканье часов и чувствовал, как эта проклятая обязанность давит на него тяжелее бетонной плиты.
А решать вопрос было нужно. Как ни тяни.
Можно было бы, конечно, сделать вид, что обычай устарел. Что не до жиру сейчас, быть бы живу. Да только это не прокатит.
III
Когда Клык вернулся к костру с двумя шляпами, весь поселок уже знал: сегодня будут «трясти шляпу». Новости здесь разносились быстро — заниматься людям было нечем, кроме как следить за чужими делами.
Новички жались в сторонке, у стены склада, тревожно перешептывались. Семеро вчерашних мирных поселенцев, меньше двух суток назад растерзавших собственного лидера, теперь ждали, когда им дадут новые имена. Имена, с которыми придется жить дальше. Или умереть.
Гиря сидел у костра и хлебал из большой эмалированной кружки какую-то мутную жижу. Пар валил густыми клубами, и Гиря дул на поверхность, прежде чем сделать очередной громкий, чавкающий глоток. Его огромная задница занимала пол-лавочки, и казалось, что даже костер горит почтительнее, когда Гиря рядом.
Ведро, под которым Клык предусмотрительно оставил мясо, валялось на боку, перевернутое. Под ним — только мокрая истоптанная земля да пара прилипших травинок. Мяса не было. Даже жирного пятна не осталось.
Клык замер. Потом медленно перевел взгляд на Гирю.
— Ты сожрал?
— Отвали...
— Блядь, это было мое мясо... — В голосе Клыка зазвенели обидчивые нотки. Его мясо. Его добыча. А этот...
— Отвали, я сказал. — Гиря отхлебнул из кружки, громко икнул и снова уставился на костер, всем видом показывая, что разговор окончен.
Клык уже открыл рот, чтобы высказать все, что думает о Гире, его родственниках и его сексуальных предпочтениях, но вдруг почувствовал робкое прикосновение к локтю.
Резко обернулся.
Рядом стояла одна из новеньких. Кажется, Лу. Та самая, что позавчера сидела у стены склада, уткнувшись лицом в окровавленные ладони. Сегодня выглядела чуть собраннее, но под глазами все еще чернели глубокие тени, а губы были плотно сжаты. Клык глянул мельком и вдруг поймал странное ощущение — глаза у неё пустые. Не заплаканные, не злые, а именно пустые, будто у старой куклы, которую дети бросили под дождем. На секунду ему стало не по себе.
— Чего тебе? — сморщился он, стараясь выглядеть невозмутимым.
От Лу пахло странно — цветами, что ли? Или той жидкой дрянью, какой мазались женщины в Даймонд-Сити, когда хотели казаться красивыми. Кажется, духи назывались. Для Клыка, привыкшего к запаху пота, грязи и паленого самогона, это было настолько непривычно, что даже в носу защипало.
— Я знаю, кто ваше мясо взял, — тихо сказала Лу. Голос оказался звонким, почти как у мальчишки.
Клык прищурился. Информация — штука полезная. Иногда полезнее мяса.
— И кто? Говори, я его порву...
— Вон тот мелкий, Гомер кажется. — Лу чуть повела подбородком в сторону, где у края поляны маячила тощая фигурка Гнуса.
Клык уже развернулся, сжал кулаки, представил, как прижмет тщедушного воришку к земле и вырывет сердце...
— Он его тому бледному передал... — добавила Лу.
И Клык сдулся. Мгновенно. Как проколотая шина.
С Тихим тягаться он не мог. Ни при каких обстоятельствах. Никогда. Даже если б у Клыка было три здоровых ноги, две запасные жизни и скоростной миниган.
Клык шумно выдохнул, сбрасывая напряжение. Жизнь одна. А мясо... мясо можно и еще добыть. Может быть.
Он грубо оттолкнул Лу в сторону, чуть не сбив с ног.
— Все, отойди... не мешайся... — буркнул, отворачиваясь. — Щас кликуху тебе придумывать будем.
— Мне? Зачем? — Лу искренне удивилась. В голосе мелькнуло что-то похожее на возмущение. — Мне не надо...
Клык уже шагал к костру, но на секунду обернулся:
— Забыли тебя спросить, надо тебе иль нет.
Лу хотела еще что-то сказать, но передумала. Отошла к остальным новеньким, и те сразу обступили её, зашептались, закивали. О чем — Клыку было плевать. У него своя работа.
В организации присвоения кликух Клык чувствовал себя важным человеком. Как-никак это он первый вспомнил про ритуал, он раздобыл шляпы, он теперь заправлял процессом. Пусть все видят, кто тут настоящий организатор, а не просто долбоёб — как, к примеру, Гиря.
Притащил небольшой шаткий стол. Достал старую довоенную газету. Нарезал ножом бумагу на мелкие квадратики. Всем «старичкам» раздал — пусть пишут и в шляпу накидывают.
Сунул десять бумажек и Халере. Она была уже в новой обновке — и Клык аж поперхнулся, когда поднял на неё глаза.
Сначала показалось, что она нацепила на себя что-то с покойника. Длинный, до колен, черный пиджак с узкими, как у осы, лацканами и смешными длинными «хвостами» сзади, болтавшимися при каждом шаге, будто крылья у дохлой вороны. Рукава слишком длинные — пришлось закатать. Под пиджаком — белая мятая тряпка, похожая на мужскую рубаху, только с дурацкими кружевными оборочками на груди. Все это добро когда-то было белым, но за двести лет пожелтело и кое-где покрылось бурыми пятнами.
На ногах — те же потертые джинсы и тяжелые ботинки. Довершала картину меховая жилетка, накинутая поверх всего великолепия.
— Ну чё вылупился? — Халера крутанулась на месте, длинные полы взметнулись, описывая неровный круг. — Клево, да?
— Ты это... где взяла? — только и смог выдавить из себя Клык.
— В сундуке. Там этого добра полно. — Она одернула кружевные манжеты, торчащие из рукавов. — Там еще высокая шляпа была, но я её Гнусу подарила. Пусть хоть раз в жизни приличным человеком побудет.
Клык покосился в сторону — Гнус и правда топтался у костра в высоченной черной шляпе с плоским верхом, которая постоянно съезжала на глаза. Выглядело настолько нелепо, что даже Тихий, обычно всегда угрюмый, еле сдерживался, чтобы не заржать.
На бумажках писали кто как умел. Гиря грамотой не блистал, поэтому рисовал — сначала арбуз, потом какую-то похабную каракулю. Гнус заглядывал ему за плечо и хихикал. В цилиндре он выглядел как мышь, на которую надели консервную банку.
Бумажки не комкали — так в шляпы складывали. Женские кликухи — в серую шляпу, мужские — в черную. Клык что-то показывал Халере, та отворачивалась.
— Фу, дурак... — донеслось до новеньких. — Поумней бы чего придумал...
— Зато прикольно... — отрезал Клык, и в его голосе послышалась гордость.
Новички сидели по другую сторону костра — отдельной хаотичной кучкой. Не смешивались со старичками, не лезли с вопросами, только перешептывались, косясь на суету у стола. Их беспокоила эта чрезмерная рейдерская активность. Слишком много внимания к их скромным персонам. Слишком много похабных взглядов. Слишком много ухмылок.
Элси сидела, обхватив колени руками, и смотрела перед собой пустыми глазами. Морган нервно крутил в пальцах травинку. Бэн ерзал на месте, как уж на сковородке. Только Рид, механик, сохранял подобие спокойствия, но и у него на лбу блестели капли пота, хотя день был прохладным.
Чуть поодаль, ближе к краю поляны, пристроились Пол и Нэнси — прибились к поселению всего пару недель назад. Пол — мужик основательный, с мозолистыми руками, но сейчас его уверенность куда-то улетучилась. Сидел набычившись, смотрел в землю, изредка сжимая ладонь Нэнси. Та, мелкая сухонькая женщина с вечно испуганными глазами, жалась к нему, будто он мог защитить от всего этого кошмара.
Лу села на корточки рядом с Элси и что-то зашептала. Элси даже не пошевелилась.
Вскоре из обеих шляп торчала белая, рваная кучка бумаги — словно две охапки снега, занесенные ветром в этот проклятый, пропитанный радиацией мир.
Отнесли шляпы к Штырю.
Тот даже с кровати не встал.
— Оставьте здесь... проверю... потом позову...
Клык с Халерой оставили шляпы на столе и, пятясь, удалились. Дверь прикрыли старательно, лишний раз не скрипнув.
И только сойдя с крыльца и отойдя на безопасное расстояние, Клык наконец выдохнул.
— Как он там в темноте проверять будет? — удивился он, оглядываясь на закрытую дверь. — Там же темно, хоть глаз выколи.
Халера поправила кружевной манжет, который все время норовил вылезти из рукава, и пожала плечами.
— Он же слепой. Ему темнота нипочем.
— Все равно, читать-то как? — не унимался Клык. — Он их что, нюхать будет?
Халера изумленно уставилась на приятеля. В глазах мелькнуло что-то странное — то ли недоумение, то ли страх, то ли просто нежелание копаться в этих предположениях.
— Хрен его знает... — протянула она наконец, отводя взгляд. — Мне иногда кажется, он и не слепой вовсе, а так... придуривается.
Клык хотел возразить, но передумал. Слишком жуткая мысль. Как это — Штырь притворяется слепым? Без глаз?
Они пошли обратно, оставив за спиной темный дом с двумя шляпами на столе и слепым главарем, который сидел в темноте и слушал, как тикают часы.
Штырь, оставшись один, поднялся. Подошел к шляпам. Взял пару бумажек. Понюхал. Запах смешанный, не разобрать, кто писал. Да и нужно ли? Все равно букв не видно.
Штырь ненавидел долгие раздумья. Горсть бумажек из одной шляпы выгреб, горсть из другой. Бросил на стол. Кто посмеет усомниться, что он не проверил?
IV
Небо словно переполнили ртутью. Тяжелое, пропитанное влагой до краев. Оно цеплялось за макушки деревьев, клубилось серой ватой. Висело, давило, ждало чего-то. С севера тянуло сыростью и холодом.
Механик Рид наблюдал за всей этой суетой, стараясь сохранять спокойствие. Он сидел на перевернутом ящике чуть поодаль от остальных новичков, сложив руки на груди, и смотрел на рейдеров оценивающе, будто прикидывал, какую выгоду можно получить с каждого.
Все плохое, что могло произойти, уже произошло. Назад не отмотать. Майк Слайтер лежал в общей яме за забором, его кровь давно впиталась в землю, и следа не осталось. А рейдеры — тоже люди. Можно и среди них неплохо устроиться, если все с толком обставить.
Обычная рейдерская шпана типа Клыка и Гири его не беспокоила. Штырь, если честно, тоже. Никакой опасности Рид в нем не видел, хотя слушались его беспрекословно.
А вот Тихий был опасен. Как-никак всю охрану перерезал, даже Эвру, а тот ушлый был, как крысолов. Тихий появлялся из ниоткуда и уходил в никуда, и Рид ни разу не слышал, чтобы тот повысил голос или вообще сказал больше двух слов за раз. С таким нужно ухо держать востро. И желательно — с ножом в руке и прижавшись спиной к стене.
Штыря усадили на самое почетное место, у костра. Кресло специально для такого момента со склада притащили. Старое, продавленное, с облезлой обивкой, но с высокой спинкой — сиди как король. Штырь опустился в него медленно, с достоинством, будто всю жизнь только в таких креслах и сиживал.
Клык налил из канистры полкастрюли самогона. Мутная жидкость мягко плеснулась на дно, запахло сивухой и хлебом. Поднес Штырю. Тот отпил — важно, не морщась. По щетинистому подбородку стекло несколько прозрачных капель, упали на грудь, пропали в складках рубахи.
Потом Тихий. Потом все остальные «старички». Каждый подходил, брал кастрюлю двумя руками, отхлебывал, крякал или морщился — тут уж по крепости духа. Последним отхлебнул Гнус. Скривился так, будто кусок лимона целиком заглотил вместе с кожурой. Передернулся, затряс башкой, но кастрюлю вернул на место — бережно, почти благоговейно.
Поставили кастрюлю на стол рядом со шляпами. Две шляпы — серая и черная — стояли рядышком, набитые бумажками. Кому веселье, а кому приговор.
Костер трещал и плевался искрами в сырое небо. Дым стелился низко, ел глаза, заставлял новичков то и дело отворачиваться и тереть веки. Запах сырой древесины мешался с вонью самогона и прелым духом немытых тел.
Первым вытолкали Бэна.
Подросток споткнулся на ровном месте, едва не упал, замер, глядя на стол с таким видом, будто его вели не кликуху получать, а на съедение Когтю Смерти. Новички смотрели на него как на первооткрывателя — кто с жалостью, кто с надеждой, а кто с любопытством.
— Повторяй за мной, — сказал Клык, вставая в позу. Он явно наслаждался моментом. — Шляпа, шляпа, дай мне веселья...
— Ш-ш-шляпа, ш-шляпа дай мне в-веселья... — Бэн заикался так, будто ехал на тряской телеге.
— Чтоб не болела башка с похмелья...
— Чтоб не б-болела башка с п-похмелья...
— Чтоб было жратвою набито брюхо...
— Чтоб было ж-жратвою набито б-брюхо... — Бэн сглотнул, косясь на кастрюлю.
— Шляпа, шляпа, дай мне кликуху...
— Ш-шляпа, шляпа, дай мне к-кликуху...
— Пей. — Клык протянул парню кастрюлю.
Бэн взял ее трясущимися руками. Сивушный дух ударил в нос, глаза защипало. В рот будто налили огонь. Он отпил — и закашлялся так, что искры из костра разлетелись в стороны. Майк Слайтер не позволял Бэну даже думать про спиртное. Но у рейдеров все было иначе.
— Тряси шляпу и доставай бумажку. Да поаккуратней, рассыплешь все...
Бэн только для вида подергал черную шляпу за поля. Пальцы не слушались, дергались как у больного. Он сунул руку внутрь, пошарил среди бумажек, вытащил первый попавшийся серый скомканный шарик. Развернул. Посмотрел. Поморгал.
— Тут гвоздь нарисован... — Бэн повертел бумажку, показывая Клыку. — Значит, я Гвоздь, что ли?
Гиря одобрительно закряхтел. Видимо, его каракули дали результат.
Только один Штырь недовольно поморщился. Слепое лицо повернулось к костру.
— Другую тяни...
— Босс, ты что? Нормальная же! — заартачился Клык. — Ты же сам проверял... — Он осекся, сообразив, что Штырь ничего не проверял, просто просидел в темноте с этими шляпами для вида.
— Я сказал, другую тяни.
Голос Штыря был спокойным, но в нем появилась та стальная нотка, после которой спорить мог только самоубийца.
— Тяни, чего встал, — хмуро буркнул Клык Бэну, разочарованный, что сразу пошло не так. Он вырвал бумажку из рук подростка и с силой швырнул в костер. Бумажка вспыхнула, скрутилась, почернела.
Бэн снова залез в шляпу. На этот раз шарил дольше, будто надеялся нащупать что-то получше. Вытащил еще один комочек. Развернул дрожащими пальцами.
— «Косой» написано... — Бэн поднял глаза на Клыка. — А я разве косой?
— Тебе что, глаз выбить? — заржал Клык и тут же замялся, покосившись на Штыря. Про глаза-то нужно поосторожней... Главарь сидел с непроницаемым лицом, и невозможно было увидеть — понял он шутку или нет. Только медленно кивнул. Пойдет, мол.
Клык виновато шмыгнул носом, отвернулся.
— Все годится, отходи, Косой... следующий...
Бэн — теперь уже Косой — отошел от стола на негнущихся ногах и плюхнулся на землю, тяжело дыша. Его трясло.
Следующей была Лу.
Она подошла к столу с каменным лицом. Ждать нечего — все равно через это проходить. Кто сейчас, кто позже.
Протараторила за Клыком поговорку — быстро, без запинки, будто всю ночь зубрила. Морщась, отхлебнула из кастрюли вонючей жидкости. Поперхнулась, но сдержалась, не закашлялась. Поставила кастрюлю на место. И почти не глядя — лишь бы побыстрее — сунула руку в серую шляпу, выхватила первую бумажку.
Развернула.
— Кислота... — слово булькнуло в тишину, как камень в воду. Неприятное, противное, жгучее.
Клык осклабился:
— У нас уже была Кислота, её Тихий глотку перерезал... — гыгыкнул он.
Лу вздрогнула.
Позади засмеялись — сначала неуверенно, потом громче. Клык, довольный произведенным впечатлением, аж засиял, как старый серебряный цент.
— А можно я другую вытащу? — спросила Лу шепотом. Тихим-тихим, почти детским.
Клык кончиком грязного ногтя подтолкнул к ней нож, лежащий на столе. Лезвие тускло блеснуло в свете костра, отразило языки пламени.
— Можно... мизинец мне.
Лу посмотрела на нож. Потом на свою руку. Потом снова на нож.
В этот момент в ней что-то безвозвратно переломилось. Будто кто-то умер у неё внутри. И исчез.
Она пожала плечами. Движение вышло слишком легким, слишком спокойным для такого момента.
— Кислота так Кислота... — сказала она и отошла в сторонку.
Хотела присесть на ящик рядом с Халерой. Та нарочно подвинулась, чтобы оставить новенькой как можно меньше места — лишь кромку, на которой и сидеть-то нельзя. Но Лу не стушевалась. Просто двинула Халеру задом — сильно, со злостью, будто та была пустым местом.
Халера аж подпрыгнула от такой наглости. Глаза сверкнули, рука дернулась к поясу, где висел нож. Но встретилась с угрюмым «взглядом» Штыря:
— Халера, остынь.
Она медленно села обратно. Руку с пояса убрала.
— Я тебя, сучка, уделаю... — прошептала, почти не разжимая рта.
Лу даже не повернула головы. Она смотрела на костер, и уголки губ дрогнули в едва заметной ледяной усмешке. Она только что выиграла первый раунд.
— Это мы еще посмотрим...
Третьим был Морган.
Он подошел к столу тяжело, будто ноги из ваты. Сбивчиво, путаясь в словах, повторил за Клыком текст про шляпу. Хлебнул из кастрюли — много, жадными глотками, словно хотел забыться. Поставил, вытер губы рукавом. Сунул руку в черную шляпу. Вытащил.
— Клоп... — прочитал Морган, развернув бумажку. — Да это хрень какая-то...
С надеждой посмотрел на Штыря. Может, заступится? Скажет, что не годится? Но Штырь только кивнул. Пойдет...
Клык довольно осклабился:
— Шляпа все видит... — хихикнул. — Шляпу не проведешь... следующий...
Морган — теперь уже Клоп — отошел от стола, встал чуть поодаль, стараясь ни на кого не глядеть. Ему казалось, все смотрят и смеются над ним.
Следующей была Элси.
Она подошла к столу как сомнамбула — глаза пустые, движения механические. Прочитала поговорку без подсказок — запомнила, пока сидела. Из кастрюли сделала маленький глоточек — ровно настолько, чтобы не закашляться. Потом долго возилась в серой шляпе, выискивая нужную бумажку. Пальцы перебирали комочки, будто она могла найти в них спасение.
Развернула. Прочитала первый слог:
— Пи... — и тут же залилась краской до корней волос. Краска поползла по щекам, по шее, уши вспыхнули алым. Элси растерянно глядела на рейдеров, и в глазах плескался ужас.
— Ну, что там у тебя? — Клык попытался заглянуть ей в руки, перегнувшись через стол.
Элси отдернулась, прижала бумажку к груди. Прикусила губу. На глазах выступили слезы — то ли от стыда, то ли от отчаяния.
— Пи... явка, — выпалила она и быстро, пока никто не успел опомниться, выбросила бумажку в костер.
Бумажка вспыхнула ярко, на мгновение осветив лица, и тут же превратилась в черный пепел, который ветер унес в темноту.
Клык поморгал. Вроде не по обычаю вышло. Тем более слово похабное он сам лично писал, старался, выводил каждую букву. Но Штырь махнул рукой — будто отгонял муху.
— Давай дальше, Клык. Не тяни резину.
— Следующий...
Элси отошла от стола. Ее немного потрясывало — мелкой противной дрожью, которую невозможно унять. Но никто даже не спросил, что там было на самом деле. Да она бы и не сказала. Ни за что.
Пол подошел к столу первым — Нэнси легонько оттолкнул в плечо, мол, стой здесь, я сам. Движение вышло машинальным, привычным: он всегда так делал, когда натыкались в Пустоши на опасность. Сначала мужик, потом баба.
Поговорку про шляпу пробубнил в бороду, слова разобрать трудно, но Клык не придирался. Самогон хлебнул — и даже глазом не моргнул. Только крякнул, вытер усы и полез в черную шляпу.
Вытянул. Прочитал. Поморгал.
— Чугун, — сказал и почему-то посмотрел на свои руки. Пальцы сжались в кулаки, разжались. Будто проверил, не потяжелели ли.
Нэнси подошла следом, когда Клык уже потерял к ней интерес и возился с кастрюлей. Поговорку прошептала, почти беззвучно шевеля губами. Самогон пить не стала, только пригубила для вида, и по тому, как она это делала, Клык понял: пить она не умеет вообще.
В серой шляпе её пальцы задержались. Перебрала бумажки — раз, другой. Клык уже открыл рот, чтобы рявкнуть, но она выдернула комочек, зажатый между двумя пальцами. Развернула.
— Цынга, — прочитала тихо.
И улыбнулась. Криво, не по-настоящему.
Отошла к Полу. Прижалась к плечу. Тот обнял ее одной рукой — бережно, будто она могла рассыпаться. И они стояли так, вдвоем, отдельно от всех, и казались единственным целым в этой толпе осколков.
Рид остался последним.
Он сидел на ящике, наблюдая за вакханалией, и ждал. Когда очередь подошла, поднялся неторопливо, разминая затекшую спину.
— Теперь ты. — Клык пригласительно махнул рукой, будто звал на праздник.
Рид подошел. Прочитал поговорку медленно, без запинки, будто сам придумал. Из кастрюли сделал большой глоток — даже голова чуть закружилась, но удержал равновесие. Бумажку взял ту, что с краю лежала. Развернул.
— Крыс... — прочитал.
Клык криво усмехнулся, довольно потирая руки:
— Добро пожаловать в наши ряды, Крыс...
— Ты погоди... — Рид поднял руку, останавливая его. — Мне не нравится.
Клык усмехнулся еще шире, протянул нож. Он был уверен: Рид откажется. Все отказываются. Нормальные люди пальцы себе не рубят из-за кликухи.
Но Рид нож взял.
Взял уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался.
— Какой мизинец рубить? — спросил деловито, рассматривая лезвие.
Клык даже растерялся.
— Какой тебе больше не нравится...
Рид положил левую руку на стол, растопырил пальцы. Приставил нож к мизинцу — точно рассчитал угол, чтобы остальные пальцы не повредить. Поднял правую руку. И как жахнул кулаком по тыльной стороне ножа.
Звук был тяжелый — хруст кости, удар по дереву.
Мизинец отлетел в сторону, упал в траву, и никто даже не дернулся подбирать.
Резкая боль пронзила почти всю левую сторону тела — от пальца через запястье, локоть, плечо, до самого позвоночника. В глазах потемнело, перед ними поплыли красные круги. Но Рид сдержался. Даже не крикнул. Только сглотнул — раз, другой, прогоняя комок, подкативший к горлу.
Из раненой ладони брызнула кровь — густая, горячая, залила стол, закапала на землю. Рид чуть пошатнулся.
К нему быстро подбежала Элси — теперь уже Пиявка. Молча протянула сложенный носовой платок — чистый, накрахмаленный, из ее личных запасов. Рид прижал платок к ране. Ткань мгновенно пропиталась алым.
— Ну какую кликуху себе хочешь? — спросил Клык. Голос слегка дрожал — то ли от уважения, то ли от страха. — Может, Коготь... или вообще Дракон?
Рид поднял на него глаза. Взгляд тяжелый, мутноватый, но в глубине горело что-то холодное и спокойное.
— Смерть, — ответил он.
Клык даже вздрогнул.
— Смерть вроде как — баба?
— А ты ее видал? — Рид оскалился — нехорошо, по-волчьи. — Сказал Смерть — значит Смерть.
Тем, кто палец рубит, ничьего согласия не требовалось. Таков обычай. Поэтому Штырь промолчал. Но выводы сделал. Сидел в своем кресле, неподвижный как статуя, и слушал. Запоминал. Оценивал.
Клык снова пустил кастрюлю с самогоном по кругу. Пили все — отказываться нельзя. Кастрюля пошла по рукам: Тихий, Халера, Косой, Чугун, Цынга, Пиявка.
Кислота отпила, поморщилась. Гиря, до этого просто сидевший и смотревший в огонь, вдруг протянул ей кусок хлеба из тошки — черствый, подгорелый, но все же хлеб.
— На-ка занюхай... — пробубнил, глядя на нее.
Кислота взяла хлеб, понюхала, откусила маленький кусочек. Жевала медленно, будто пробовала в первый раз в жизни.
На поселение опускался мутный дождливый вечер. Тучи наконец сдались, и с неба посыпалась мелкая противная морось. Оседала на волосах, на одежде, на лицах, делала воздух еще холоднее и промозглее. Костер шипел и плевался, недовольный такой погодой.
Смерть обнял Кислоту за плечо. Движение уверенное, хозяйское. Хотя походка была нетвердой.
— Слушай, а пошли-ка ко мне, выпьем за новую жизнь? — сказал он, и в голосе не вопроса — только утверждение.
Кислота подняла на него глаза. Секунду поколебалась. Рука, которой он ее обнял, была тяжелой и крепкой. Рука человека, который только что отрубил себе палец, чтобы получить право называться Смертью. Потом перевела взгляд на Моргана — тот жевал травинку, смотрел в землю и нервно хлюпал носом. Выбор был очевиден. Она кивнула.
— А пойдем...
Она уже сделала шаг, когда сзади раздался голос. Злой, дрожащий, неуверенный:
— Ты не хочешь у меня спросить? — Морган — Клоп — стоял позади, стараясь выглядеть сдержанно. — Я вообще-то твой муж.
Кислота обернулась. Посмотрела на него долгим тяжелым взглядом. Поморщилась, будто от зубной боли.
— Я замужем была за Морганом, — сказала медленно, чеканя каждое слово. — А кто ты сейчас? Клоп?
Она чуть истерично хихикнула. Звук вышел нехороший — надтреснутый, злой.
— Клоп, — повторила она. — Вот ты кто.
Клоп дернулся было к ней. Шагнул вперед. Но Кислота даже не вздрогнула. Только взяла Смерть под руку — крепко, как свое — и они пошли. Удаляясь от костра, от остальных, к дому механика, где горел тусклый огонек в окне.
Клоп остался стоять. Смотрел им вслед. Травинка, которую он все крутил в пальцах, сломалась пополам.
Штырь медленно поднялся. Крякнул, разминая затекшую спину. Махнул рукой Тихому — тот отделился от столба и бесшумно подошел.
— Тихий, на ночь у ворот поставь Гнуса с Клопом, — распорядился Штырь вполголоса. — Пусть по очереди караулят. Мало ли что... Остальные пусть гуляют. Сегодня ваш день.
Тихий растворился в темноте — даже ветка под ногой не хрустнула.
Штырь постоял еще немного, слушая, как шипит дождь в костре, как перешептываются за спиной новички, как где-то вдали хлопнула дверь. Потом развернулся и пошел к себе.
V
Штырь лежал в темноте, уставившись слепыми глазницами в потолок. Тиканье часов размеренно отсчитывало секунды. Но сквозь этот ритм уже пробивалось другое — с улицы доносился нарастающий гул.
Сначала просто голоса — громкие, расхлябанные. Кто-то ржал — противно, с подвыванием. Кто-то орал дурниной. Потом забренчало ведро, ещё одно, и ещё — Гиря, судя по всему, нашёл себе занятие по душе. И гремел по ведрам как заправский барабанщик.
— Тащи его сюда, кому сказал! — донёсся пьяный голос Клыка. — Чё встал, помогай, падла!
Топот нескольких пар ног. Сдавленное мычание — видимо решили прирезать вьючного брамина. Животное упиралось, его волокли по земле, копыта скрежетали по щебню.
— Дай по башке ему! — рявкнул кто-то.
Глухой удар. Мычание оборвалось.
Штырь представил эту картину: перепуганное животное, вытянутое на середину двора, дрожащие ноги, выпученные глаза. Потом — мат, блеск ножа, и хриплый, булькающий звук перерезаемой глотки.
Клык орал так, будто резали не брамина, а самого Клыка.
— Вот, сука! — заливался Клык. — Глянь, как хлещет! Во, бля, фонтан!
Кто-то взвизгнул — от того, что горячая кровяная струя окатила с ног до головы.
— Ведро подставляй... хули смотришь?
Запах жареного мяса пополз в дом, просачиваясь сквозь доски, заполняя комнату тягучим, дразнящим ароматом. Штырь втянул ноздрями воздух. Отвыкать стал от такой пищи. Все больше страхом питался. А тут — свежатина, с дымком, с кровью.
Гиря наяривал на ведрах — как сатана, гулко ритмично с пьяной удалью. Бум-бум-бум, бах-бах-бах. К этому добавились хлопки в ладоши, чей-то неумелый свист, топот пляшущих ног.
Клык пьяно запел нестройную песню, срываясь на хрип:
Моя Люси высока и стройна…
А кто к ней полезет — получит ножом!
И кро-о-овь… до дна-а-а…
Ему подпевали — кто в лес, кто по дрова. Гнус пискляво фальшивил, Гиря басил, раздирая рот, даже Халера, кажется, подвывала:
Бах-бах, Люси, Люси уплыла!
Бах-бах, Люси, Люси уплыла!
Мужик ее с рожей, красной, как рак,
Лежит, порезанный в дым и прах!
Дальше пошли куплеты, один другого краше. Кто-то орал про то, как Люси сунула младенца в котел — проверить, умеет ли он плавать. Кто-то — про матроса, который «забыл, как грести, зато помнил, куда идти». Кто-то — про капитана и его дочку, которая «каждую ночь таскалась на точку».
Песня разваливалась, рассыпалась на отдельные выкрики, превращалась в какофонию, но ритм сдерживали — ведра Гири. Топот, хлопки, и снова и снова припев:
— Бах-бах, Люси, Люси уплыла!
— Бах-бах, Люси, Люси уплыла!
Потом короткий, сдавленный женский визг, сразу оборвавшийся. Штырь напрягся. Халера что ли? Или кто-то из новеньких?
Звук пощечины.
— Ах ты сука! — злой, обиженный голос. Кажется, Клык. Или ещё кто? Не разобрать.
Смех. Громкий, раскатистый, одобрительный. Значит, ничего серьёзного. Обычная рейдерская любовь. Кто-то полез туда куда не надо, кто-то дал по морде — все довольны, всем весело.
Штырь расслабился.
Веселье нарастало. К стуку вёдер и топоту добавился звон стекла — разбили бутылку. Смерть заорал: «Налей ещё!», кто-то стал спорить, кто-то полез в драку — судя по звукам, быстро утихомирили. С первого удара.
Штырь лежал и слушал.
Странное дело — раньше он обожал такие ночи. Когда банда гуляет, пьёт, бесится. Пил со всеми, дрался, трахал баб, орал песни. А теперь ему было скучно.
Он просто лежал в темноте и слушал.
И в этом было что-то новое. Не отчуждение. Не злость. Не зависть.
Дверь с грохотом распахнулась, впустив в темную комнату вместе с дымом тощую, перепуганную фигуру Гнуса. Он влетел, споткнулся о порог и едва не растянулся на полу, но в последний момент ухватился за косяк. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза были выпучены, как у рыбы, выброшенной на берег. Высокий черный цилиндр, сбился набок, придавая ему нелепый и жалкий вид.
— Босс! — выпалил он, задыхаясь. — Там это… там тебя какой-то мужик спрашивает!
Штырь, до этого момента неподвижно лежавший на кровати и слушавший звуки дикого веселья за окном, мгновенно сбросил с себя оцепенение. Резко приподнялся, нашел на ощупь сапог.
— Что за мужик?
— С-сказал… — заикаясь, пролепетал Гнус, нервно сглотнув, — сказал, что твой старый приятель… лысый такой… шрам через всю морду…
Штырь поправил дырявый носок, запихнул ногу в правый сапог. Замер.
— Как зовут того мужика? — прохрипел он, и в его голосе послышалось нечто, похожее на страх, смешанный с осторожностью. — Имя, мать твою!
Гнус аж присел от этого рыка. Он вжал голову в плечи, и цилиндр свалился с его макушки, покатившись по полу.
— К-келлог, — выдавил он, с ужасом глядя на слепого. — Кажется, Келлог…
Келлог. Это имя не нуждалось в представлении. Легенда. Пес. Человек, чьё имя в Пустоши произносили с опаской даже самые отмороженные маньяки. Что ему здесь нужно? Случайно зашел? Или Институт, на который он работал, задумал новую пакость? Но зачем Институту старый слепой рейдер? Мысли лихорадочно заметались, Штырь усилием воли собрал их в подобие порядка.
— Тихого быстро ко мне! — рявкнул он. Шагнул к Гнусу, и тот отпрянул, вжавшись в стену. — Живо, гнида! Чтобы через минуту он был здесь! Придушу, гадёныш, если не найдешь!
Гнус, не помня себя от страха, рванул прочь, спотыкаясь на ровном месте и хватаясь за стены. Ему казалось, что костлявые пальцы Штыря вот-вот вцепятся ему в загривок. Выскочив на улицу, в хаос пьяного угара, заметался, вглядываясь в пляшущие у костра тени, ища ту единственную, самую страшную, которую ему было приказано найти.
VI
Келлог ждал их у ворот.
Он стоял, прислонившись плечом к ржавому металлическому столбу, и в его расслабленной позе чувствовалась такая уверенность, что даже не верилось — что человек может быть настолько спокоен в логове рейдеров, посреди ночи, когда за спиной только тьма и пустота. Среднего роста, лысый, с аккуратной небольшой бородкой. Одет в потертую кожаную куртку, под которой угадывался бронежилет. На поясе — тяжелый револьвер в самодельной кобуре.
Из-за склада доносились пьяные выкрики, обрывки разухабистой песни про Люси. Гвалт стоял такой, будто гуляла не горстка рейдеров, а целая армия. Пели хором. лупили по ведрам, кто-то подвывал, кто-то смеялся. В отблесках костра мелькали тени — пляшущие, падающие, обнимающиеся.
Келлог воспринимал это буйство с ленивым интересом, чуть склонив голову набок. Когда Штырь в сопровождении Тихого вышел из темноты, Келлог даже не изменил позы. Только глаза скользнули по слепому, по черной повязке, по напряженным плечам.
— Весело тут у тебя, Штырь… — сказал он вместо приветствия, и в его голосе сквозила та особенная, спокойная насмешка, которая бывает только у людей, давно переставших чего-либо бояться.
Штырь остановился в трех шагах. Тихий замер чуть поодаль, сливаясь с темнотой ночной тенью.
— Гуляем… — ответил рейдер глухо. — Имеем право…
Келлог медленно перевел взгляд за плечо Штыря. Тихий не шевелился, но в сгущающейся темноте Келлог разглядел, как длинные пальцы прячут за спиной нож.
— Ты скажи своему привидению, чтобы он нож убрал, — усмехнулся Келлог, не повышая голоса. — Обрежется еще невзначай…
Тихий только губы поджал. Чуть повернул голову, ожидая команды. Штырь кивнул. Лезвие быстро исчезло в складках плаща.
— Ты с чем пожаловал? — спросил Штырь.
Келлог широко улыбнулся, показывая ровные зубы. Он отлепился от столба и сделал полшага вперед, оказавшись в полосе тусклого света от единственного фонаря, горевшего над воротами.
— Соскучился, — сказал он. — Мимо проходил, думаю: дай зайду к старому приятелю… — Он сделал паузу, снова глянув в сторону пьяного дебоша. — В гости пригласишь?
Штырь не шелохнулся. Стоял как каменный истукан.
— Зачем я тебе понадобился? — Голос его стал еще тише, но в этой тишине звенела такая угроза, что любой другой, на месте Келлога, уже повесился бы. — Дело говори. Или проваливай.
Штырь привык чувствовать людей — их страх, их злость, их неуверенность. Это было его топливом, его хлебом, его воздухом. Но от этого человека пахло только смертью. И легкой, издевательской заинтересованностью, будто Келлог наблюдал за забавным, но не слишком умным зверьком.
И было в нем еще кое-что. Что-то, чему Штырь не мог подобрать названия, но чувствовал каждой клеткой своего изуродованного тела. Что-то не настоящее. Будто под кожей этого человека текла не кровь, а синтетическая жидкость. Искусственная. Холодная.
Говорили, что Келлогу больше ста лет. Говорили, что он не человек уже, а что-то другое. Чувствуя его сейчас, Штырь готов был в это поверить.
Келлог молчал, прислушиваясь к пьяным воплям за складом.
— ...Люси, Люси уплыла-а-а! Бах-бах, Люси уплыла-а-а!
Гиря лупил по ведрам с утроенной силой.
Келлог сплюнул на землю.
— Нужно человечка одного у стрелков выкупить, — сказал он, будто речь шла о мешке тошки. — Для меня.
Он выдержал паузу, давая Штырю осмыслить услышанное.
— Только аккуратно. Стрелков ликвидировать по-тихому… — Келлог повел плечом, будто разминая затекшую спину. — Всё добро и крышки можешь себе оставить. А человечка — ко мне.
Он снова замолчал. Где-то далеко ухнула ночная птица. Ветер донес запах дыма и жареного мяса.
— И всех делов, — добавил Келлог, — на пару перекуров.
Слепое лицо Штыря было непроницаемо. То ли заснул, то ли задумался.
— Что за человек? — спросил он наконец.
Келлог усмехнулся. В этой усмешке было что-то азартное.
— Да ты знаешь его, — сказал он негромко. — Тот, что у тебя девку в Конкорде отбил. Полковник Престон Гарви.
У Штыря заметно дернулась щека. Пальцы в кармане, на миг сжались в кулак и тут же разжались.
— Я знал, что тебе понравится, — усмехнулся Келлог. Он сделал шаг ближе — теперь они стояли почти вплотную. — Сделаешь? — Он выдержал паузу, будто давая рыбе заглотить наживку. — А я помогу тебе девку поймать.
Это была уже подсечка.
Ветер качнул фонарь над воротами, и тени заметались по земле, сплетаясь в причудливый узор. Из-за склада донесся очередной взрыв пьяного хохота, но здесь, у ворот, стояла тишина.
«Келлог хочет меня использовать, но это мы ещё посмотрим кто кого использует.» — Штырь стоял неподвижно, и только едва заметное подрагивание ноздрей выдавало его напряжение.