«Величайшая победа — та, где враг сам открывает тебе ворота.»
Рейдер Штырь, поучения рекрутам.
I
Штырь уже привыкал жить в мире, вывернутом наизнанку. Тот цветной мир, что когда-то был, схлопнулся, сжался до плотной, изысканной темноты. Теперь его вселенная была соткана из звука. Шуршание ветра по железу рассказывало о форме крыши. Эхо шагов рисовало план помещения. Даже солнечный свет он чувствовал по-другому, изменением вибрации в металлических конструкциях, слабым касанием к коже лица. А темнота, тем временем, разъедала его изнутри, день за днём, как кислота — вытравляя из него всё, что когда-то было человеком.
В последние дни он почти не спал. Сон приходил урывками, короткими и вздорными, и всегда приносил с собой одно и то же — бесконечные коридоры из сырого бетона, запах плесени и сладковатой мертвечины. И её. Тощую фигурку с гвоздём в грязном кулаке. Он просыпался с судорожным стоном, и первым делом проверял — не вернулось ли зрение. Но нет. Только вечная, беспросветная чернота и ненависть, пульсирующая в такт сердцу.
Штырь менялся. Это было неоспоримо. Он почти не чувствовал холод — лишь отдалённое, смутное ощущение сквозняка где-то на поверхности кожи, будто его тело было завёрнуто в толстый, шерстяной саван. То же и с теплом — пламя костра он ощущал на себе, как рябь в воздухе, колебание, но не жар.
Даже еда потеряла вкус. Он помнил, как раньше любил жареное на углях мясо — хрустящую корочку, сочащийся жир. Теперь он жевал его механически, как безвкусную вату, только бы дать организму необходимый ресурс.
Оставалось упиваться лишь одним страхом, и если бы не Гнус со своей дрожащей душонкой, то дела были бы совсем плохи.
Этот тщедушный ублюдок был как маленький, поганый родничок в выжженной пустыне. Его страх был постоянным, неиссякаемым, сладко кислым на вкус. Штырь вдыхал его, провоцируя небрежным унижением, внезапной хваткой за горло, долгими молчаливыми «взглядами» в его сторону. Гнус трепетал, хихикал, потел, и Штырь пил его ужас, как самый крепкий самогон.
А остальные уже не боялись по-настоящему. В их отношении сквозило другое — настороженность, раздражение, скрытое презрение.
Он ловил кожей взгляд Клыка. Тот теперь позволял себе скалить гнилые зубы за спиной вожака, его шаги стали увереннее, голос — наглее. Сквозь запах пота и грязи от него шла тяжёлая волна тупой самоуверенности. Как и настырное гудение мух. Штырь пока что терпел — Клык ещё мог пригодиться. Но мысленно уже примерял к его толстой шее петлю.
От Халеры по-прежнему пахло психозом, химией и едкой злобой. Она слушалась, но в её повиновении чувствовалось напряжение сжатой пружины. Попроси о чём-то лишнем — в ответ взорвётся, как осколочная граната. Её страх был маленьким, невесомым, как искра, и тут же сменялся холодной, безграничной злобой. С ней нужно было заканчивать как можно быстрее и желательно без предупреждения.
А Тихий… Тихий был чёрной дырой в этом мире чувств. От него не исходило ничего. Ни сгустка страха, ни всполоха злости, ни даже тусклого тепла человеческого присутствия. Только сухой шелест плаща, лёгкий скрип кожи, да ощущение ледяного любопытства, что тянулось за ним, словно холод, поднимающийся из глубины затхлого колодца. Штырь знал — этот не просто ждёт своего часа. Он наблюдает, с тщательностью собирая информацию, как энтомолог, коллекционирующий редких насекомых. И ждёт, не зная, чего именно. Штырь чувствовал это ожидание — оно было опаснее любой откровенной угрозы. Тихий был хищником другого порядка, существом, для которого эмоции были не пищей, а лишь помехой.
Еще был Гиря, но большую часть времени он валялся пьяный, и кроме перегара, глупости и мочи от него никаких запахов не было. Гиря ничего не боялся. Не в том смысле, что был храбр — для этого нужно хотя бы понимание существования опасности, а в том, что в нём, попросту не было топлива для Штыря. Гиря был туп, и существовал, без всякой видимой причины, как камень или дерево. Поэтому он и имел все шансы прожить дольше всех.
Штырь сидел возле костра, пальцы перебирали знакомые предметы — шершавую рукоять ножа, холодный металл пистолета. Оружие было тяжёлым, убаюкивающе приятным. Палец лег на спусковой крючок. Все просто. Приставил пистолет к виску. Одно нажатие, и проблем нет. Пуля разорвет башку на части, уничтожив для него весь мир. Иначе превратишься, в одночасье, в скользкое дерьмо и будешь ползать по ночам как глист.
Только одно останавливало — ОНА была жива. Его просто коробило, от мысли, что она еще существует, где-то ходит, дышит и жрет. А все его глупая тяга к театральным эффектам — хотелось чувствовать ее страх, слышать дрожащий голос. Прирезал бы он ее в тот вечер, и можно было бы покидать этот мир с чистой совестью. Плюнув на всю дурацкую Пустошь, со всеми её закидонами. А теперь Штырю очень хотелось получить второй шанс, на попытку расквитаться. Теперь-то он и дня лишнего не даст ей пожить. Пусть даже сам переживет ее на пару секунд.
— Умри ты сегодня, а я завтра… — злобно пробормотал Штырь. И сам не заметил, что произнес это вслух.
— О чем ты босс? —глухо просипел Тихий.
Штырь повернул к нему слепое лицо. Утихомирил в себе поднимающееся клокотание бешенства от воспоминаний про неудачу в Конкорде.
— Есть ли здесь, поблизости, какое поселение, Тихий?
— Есть… — Тихий, давно изучил Штыря, и сейчас он видел, что тот задумал что-то интересное. Ноздрями задергал, нижнюю губу прикусил и стал похож на лиса, учуявшего добычу. — Только я бы не советовал туда соваться, там человек двадцать народу, турели и целая свора собак… Будь у нас силовая броня, и то бы пришлось повозится, а так… шансов ноль, босс.
Не смотря на все изменения, ясность в мозгах у Штыря присутствовала — кристальная.
— Никогда не думал, что ты такой идиот, Тихий… подсядь-ка ко мне поближе… есть у меня идейка…
II
Ронни Гарбер в Содружестве появился недавно. Шепнул один хороший человек, что в этих краях крышечки чуть ли не на деревьях растут. Народишко богат, не по чину. А уж как из карманов местных «лопухов» выудить деньги — проще простого.
Закупился товаром у мусорщиков, снарядил караван из четырех вьючных браминов, нанял двоих охранников, из бывших Стрелков. И в дорогу. Ещё, в одном местечке, удалось штурмотрона прикупить, Правда маленько покоцаного и хромого, но это не беда — хоть и с одним брамином пришлось попрощаться — дело того стоило. За всю дорогу ни разу не пожалел о приобретении.
Штурмотрон половину проблем с рейдерами решил, основная масса даже не подходила, а те, кто решились, так и остались гнить на обочине. Все-таки древние люди знали толк в убийствах, не зря они такую машину изобрели. Один головной лазер чего стоит. Робота, Ронни назвал Бертой, как бывшую жену, та была такая же яростная и хромая. И взглядом, могла испепелить ничуть не хуже, стоило только, Ронни, подольше задержаться в салуне «Старатель».
Конечно, тот хороший человек-советчик, оказался не очень-то и хорошим. Про крышки на деревьях — наврал. И про щедрых жителей Содружества то же. Нельзя сказать, что Ронни шибко ему верил, но все же на какое-то чудо надеялся. Чуда, естественно, не случилось. Местные оказались такими же скупердяями, как и все остальные на этом континенте.
Но это, как раз, проблемой не было, стоило пару крышечек скинуть, и торговля шла потихоньку, проблема была в том, что в Банкер-Хилл таких ухарей как Ронни Гарбер, каждый второй, не считая каждого первого. И конкурентов они любят с той же откровенностью. И денег на киллеров не жалеют.
В общем с торговлей, в лагере караванщиков, пришлось завязывать. Но на счет новых мест и торговых путей, информации у него не было. И делится, местные, ей не собирались. Только вот Ронни Гарбер был не тем человеком, который вот так запросто отступал от намеченной цели. Познакомился с охранниками из чужих караванов, посидел вечерком, поговорил. Винцом угостил.
Винцо — дело такое, кому хочешь язык развяжет. Вот бывает человек, бука букой, а вина нальешь… посидишь послушаешь… а оказывается, человек вовсе не злой? Просто у него проблем выше крыши. И хозяин скупердяй, и платит мало. А торговали, раз, в Добрососедстве, так совсем не заплатил…
А где энто Добрососедство? Да вот как идешь прямо на юг… А много ли там народу? А опасно ли на подходе?.. И человек соловьем поет, знай только винишко подливай… да слушай.
Вот так Ронни и прознал про все интересные места, где у людишек крышечки водятся. Сунулся для начала в Добрососедство, но не дошел, нарвался на кучу супермутантов — пришлось, не солоно хлебавши, назад разворачивать.
А теперь дорога его лежала в Даймонд Сити. Ронни, наученный горьким опытом, напрямую через Бостон не поперся, а пошел кружным путем. Пусть дальше, но зато безопасней.
Торговец шел первым, позади тяжело шаркали копытами три брамина, справа и слева вышагивали охранники, Берта хромала позади всех. Ронни, специально штурмотрона всегда позади каравана ставил. Потому что у человека глаз на затылке нет, а у робота — сканер. Он все вокруг проверяет. А рейдеры такая сволочь, всегда норовят со спины стрельнуть.
Из-за остова ржавого грузовика метнулась тень. И вдруг перед Ронни возник здоровенный детина, в черном плаще и широкополой шляпе, с лицом будто обсыпанным пеплом. Ронни дернулся в сторону, в таких случаях лучше закатится за обочину, и пусть охранники с проблемой разбираются. Зря что ли им деньги платят.
Но детина оказался ловчее, схватил торговца за шею, развернул к себе спиной, да и прикрылся им как щитом. Прижал нож к горлу. Ронни чувствовал, как острие ножа впивается в кадык. Брамины замерли, как будто ждали этого момента. Передний так вообще, выгнул одну из голов и потянулся к сухой траве на обочине. Охранники навели оружие на захватчика, но стрелять не решались, боясь ранить хозяина. Зато Берта, чуть откинувшись назад, во все разжигала головной лазер.
— Прикажи им не стрелять, — зашипело в ухе у Ронни.
Тот словно спохватившись закричал, срываясь на визг:
— Не стрелять, не стрелять… Берта… стоп… стоп…
Берта замерла, с разгоревшейся красной звездой в голове.
— Пусть охранники отбросят оружие в сторону… ну!.. — Гарбер почувствовал, как лезвие глубже впивается в горло. — и рылом в землю, руки за голову…
— Делайте, что он сказал, — уже тише произнес торговец, в глубине души он еще лелеял надежду откупится. Зачем одному человеку столько барахла. Крышки-то они понадежней.
Охранники нехотя отбросили оружие, улеглись, хмуро поглядывая в сторону плененного хозяина.
— Теперь, пусть робот отойдет на тридцать шагов назад…
— Берта, тридцать шагов назад…
Штурмотрон дернулась, и не поворачиваясь, отхромала назад ровно тридцать шагов.
Из-за камня, что был на пригорке, резко пшикнуло, со струящимся шипением вылетела ракета. Берта лязгнула от взрыва, завалилась на бок. Оторванная нога ее покатилась в кювет. Она пыталась подняться на руки, но вторая ракета, врезалась в ее корпус, раскидывая горячие брызги. И Берта замерла, по ее искорёженному корпусу быстро запрыгали искры короткого замыкания.
Один из охранников, лежащий на холодном асфальте, вздрогнул от грохота. Для него взрыв стал сигналом. Он рванулся к своему карабину, валявшемуся в нескольких шагах. Но не успел даже прикоснутся к оружию — из-за грузовика метнулась еще одна тень рейдера, облепленного мухами, и тяжелый нож с глухим чавкающим звуком вошел под лопатку, пробив легкое. Охранник хрипло охнул и рухнул лицом в грязь.
Второй стрелок только и успел поднять голову, завороженно глядя на смерть напарника. Краем глаза он увидел, как перед ним выросла фигура женщины. Ее лицо было спокойным, почти скучающим. Ствол пистолета ткнулся стрелку прямо в затылок.
— Привет, красавчик, — ухмыльнулась она, и спустила курок.
Выстрел был негромким, но отчетливым, как удар камня о камень.
Это был полный крах бизнеса. Ронни чуть ли не повис на руках у долговязого, от тоски и обреченности.
С той самой возвышенности, откуда прилетели ракеты, поднялась массивная фигура — грозная, могучая, обвешанная гранатами. Громила опустил дымящийся ствол гранатомёта, и в наступившей тишине, раздалось его негромкое, довольное кряхтение:
— Раз-два мы идем, три-четыре всех убьем…
Ронни почувствовал, как пальцы, державшие его волосы, чуть ослабли. Внезапная, безумная надежда загорелась в нем — может, сейчас, пока этот долговязый смотрит на своих подручных, можно рвануться, отпрыгнуть, и убежать? Он уже начал группироваться для рывка.
Голос, шипящий в ухе, прозвучал с новым, зловещим оттенком — без угрозы, со спокойной, заключительной констатацией:
— Благодарим Вас за сотрудничество…
Лезвие, всё это время лишь давившее на кожу, ожило.
Короткое сжатие — и медленное, хрустящее погружение в плоть.
Боль пришла секундой позже — острая, жгучая, ослепляющая. Ронни задергался в руках убийцы, но сила, державшая его, была абсолютной. Воздух окончательно перестал поступать в лёгкие. Вместо этого в разрез с бульканьем хлынула пена из алой крови.
Завершающий рывок к уху был делом привычки, финальной точкой. Всё, что нужно было перерезать, уже было перерезано.
Пальцы Тихого разжались. Ронни Гарбер не упал — он сполз по телу своего убийцы, как тяжёлый мешок, заливая его плащ тёплой, липкой жидкостью. Он упал в придорожную пыль, уже не дыша, лишь судорожно хватая ртом не досягаемый воздух. Его глаза, широко открытые, смотрели в серое небо, но видели уже не его.
Тихий присел над трупом, склонив голову набок, и смотрел на агонизирующее тело у своих ног. В такие моменты в нём просыпалось нечто древнее, то, что звалось когда-то Элиасом Кроули. Того мальчишки, впервые убившего котенка, и наблюдавшего за последними конвульсиями, как маленькое тельце дергается в спазмах, уже не подвластных сознанию, как взгляд застилает мутная пелена. Он любил эту тишину, что наступала после агонии, этот незаметный переход из состояния «жив» в состояние «мёртв». В том была своя, совершенная эстетика, особая красота.
Затем, не торопясь, Тихий вытер лезвие о рукав убитого, оставив на ткани тёмную, влажную полосу. Дело было сделано. Он медленно повернулся к остальным, его затуманенный взгляд скользнул по Клыку, обшаривавшему карманы зарезаного им охранника, по Халере, пересчитывающей патроны в магазине. Он лишь кивнул, коротко, одобряюще — просто подтвердив то, что работа выполнена. И двинулся к головному брамину, его длинные пальцы уже тянулись к поводьям, чтобы увести караван с места бойни. Эта охота закончилась. Начиналась подготовка к следующей.
III
Поселение «Солнечные Приливы» было большим поселением. Только недавно, оно состояло из покосившихся хижин и было населено дикими гулями и роботом-помощником по имени Профессор Гудфилс. А теперь же оно состояло из ровных домиков, садовых участков, складов с различным имуществом.
И все благодаря Майку Слайтеру, человеку с энергией ядерного генератора. Майк нашел это поселение, расправился с гулями. Установил радиотранслятор с вербующим маячком.
Сила его убеждения оказалась мощнее, чем луч от лазерного мушкета. Его речи, звучавшие из динамиков, не были похожи на заученные призывы минитменов или похвальбу рейдеров. Они звучали как личный разговор с каждым, кто настраивался на нужную частоту. Майк не обещал ни спасения, ни вечной славы. Он говорил о самом важном: о крепких стенах, о простой еде в конце дня, о соседе, который прикроет твою спину в обмен на то, что ты прикроешь его. Он говорил о том, чего в Пустоши лишён каждый — об ощущении дома.
И люди шли. Сперва поодиночке — отчаявшиеся, раненые, уставшие от вечного скитания. Потом небольшими группами. Имидж Майка работал на него: он не был загадочным вербовщиком из Убежища. Он был простым парнем. Приходил первым на стройку и уходил последним. И люди, забывшие, что такое общее дело, начинали трудится вместе с ним.
«Солнечные Приливы» расцветали не по дням, а по часам. Каркасы хижин обшивали прочными досками. Ржавые цистерны превращали в систему сбора дождевой воды. На очищенных от мусора участках зазеленели первые всходы — небогатые, но свои.
А над всем этим, как заведённый, носился Мистер Гудфилс — единственный уцелевший в поселении довоенный робот-помощник, чья деятельность после двухсот лет одиночества, и кривых рук человека пытавшегося его взломать, свелась к выкрикиванию одной-единственной, восторженной фразы — «Вау, чувак! Как же здесь клёво!».
Сперва это сводило с ума. Потром стало привычным, почти успокаивающим фоном. А потом — неофициальным девизом. Когда работа особенно спорилась и на душе становилось легче, кто-нибудь из строителей обязательно кричал в след пролетающему роботу: «И правда клёво, Гудфилс!»
Майк понимал: чтобы поселение выжило, его нельзя просто отстроить. Его нужно защитить и сделать безопасным. Поэтому вместе с домами росли и стены — не цепь баррикад из хлама, а периметр из кирпича, с вышками. А в самой дальней, укрепленной хижине начал работать его второй проект — небольшая мастерская. Это было не производство чего-то нового — там чинили. Чинили оружие, инструменты, приборы. Делали это качественно и за разумную плату.
«Солнечные Приливы» быстро перестали быть просто точкой на карте. Они стали базой. Местом, куда можно прийти не только за укрытием, но и за медицинской услугой, новостями, или просто чтобы увидеть, что где-то в аду Пустоши люди живут лучше, чем где-либо.
Майк Слайтер стоял на только что возведённой сторожевой вышке, и его взгляд скользил то по линии горизонта, то по самому поселению. Каждый дом, каждый участок стены здесь, был историей, которую он создал сам. Вон там, где сейчас ровный ряд домиков, ещё полгода назад стояли покосившиеся лачуги, населённые гниющими гулями. Он сам выносил оттуда их трупы, сам рубил первые брёвна для новых стен. Там, где сейчас зеленели огороды, была груда камней и высохших пней. Теперь там копошилась Молли со своими помощниками, собирая первый урожай. А над всем этим, как заведённый, носился Мистер Гудфилс, выкрикивая своё вечное «Вау, чувак! Как же здесь клёво!».
По ночам его поселение было самой яркой точкой на всю округу. И этот свет то же привлекал новых поселенцев. Но в этом была и опасность — кроме людей пытающихся выжить за счет собственного труда, сюда могли прийти и те, кто, хотел бы взять все задаром. Но к этому поселение было уже готово. Ведь он строил не просто город. Он строил крепость. И у него уже была небольшая, но преданная армия — все те, кому было что защищать в этих стенах.
Сквозь треск турелей послышался голос старшего охранника Хэнка.
— Майк, Майк иди-ка сюда…
Майк, оторвавшись от тяжелых раздумий, быстро сбежал вниз по лестнице.
— Чего тебе Хэнк?
Хэнк махнул в сторону ворот:
— Там торговцы пришли, просят их впустить…
— Кто? — Майк действительно не понял фразы, — какие ещё торговцы?
— Обыкновенные торговцы, с браминами…
За несколько месяцев существования поселения, торговцы сюда ещё не заходили. И первый караван — это признание… что поселение живо, что здесь можно заработать.
Майк спешил к воротам, чуть ли не срываясь на бег.
Но торговцы ему не понравились. Самый главный мелкий, с бегающими глазками. Охранниками у него: какой-то долговязый в шляпе, больше похожий на гуля, чем на нормального человека, и дергающаяся девка с карабином. И первым желанием было их прогнать. Но Майк этого не сделал — прогонишь один караван, а второй сюда и сам не пойдет, слухи в Пустоши имеют свойство размножаться в мозгах, похуже радтараканов.
Он кивнул Хэнку, сделав над собой усилие, обошел браминов чтобы рассмотреть караван получше.
И объективно всё было… нормально. Брамины — настоящие, уставшие, с облезлой грязной шкурой. Товар в потрёпанных, пыльных тюках — типичный скарб перекупщика: жесть, запчасти, свертки ткани. Ничего подозрительного. Именно такой караван и должен был прийти. Торговец суетливо переминался с ноги на ногу, пытаясь улыбнуться, и в этой улыбке было что-то слишком жалкое, почти безобидное.
— Проверь их товар, и запускай… разместишь за складом, — Майк наклонился к уху охранника и прошептал, — и глаз с них не спускай… не нравятся они мне.
Хэнк попросил развязать пару мешков, заглянул в сундуки и не найдя не чего подозрительного, кивнул.
— Заходите! Но без всяких фокусов! — Хэнк шире распахнул ворота.
Караван, лениво позвякивая бидонами и поскрипывая сундуками, медленно втянулся внутрь.
— Огромнейшее спасибо, мистер! Мы так признательны Вам. От нас совсем не будет беспорядка, — торговец суетливо кружил возле Майка, — Вы не представляете какой большой путь нам пришлось проделать…
— Тебя как звать-то? — спросил Майк, морщась от заискиваний торговца.
— Ох, извините забыл представиться… Гну… Гомер, меня зовут Гомер, а мои охранники Аид и Гера… сущие бездельники… и за что я им только деньги плачу.
— А меня, Майк зовут… Издалека идешь?
— От самого Банкер-Хилл… Вы не представляете как опасно, по всюду рейдеры…
— Откуда про нас узнал? — спросил Майк, прерывая болтовню Гомера.
— Совершенно случайно… один путник подсказал… думаю, дай зайду, может и сгожусь на что…
— Чем торгуешь?
— Всякой всячиной, и металл есть… и кожа… патроны, лекарства…
— Лекарства, вещь хорошая, — задумчиво произнес Майк, — ладно располагайся пока… утром поподробней все обсудим.
Хэнк отвёл караван за длинное, невысокое здание склада. Здесь был небольшой пустырь, как раз для таких постояльцев подходящий. Торговцы располагались без лишней суеты: привязали браминов к столбу, разложили тюки, разожгли небольшой костёрчик. Всё как у людей. Браминам сено подбросили.
Вскоре к ним, привлечённые редким зрелищем, потянулись поселенцы. Гомер оживился, начал выкладывать мелочовку: нитки, иголки, сломанные безделушки, консервы с нечитаемыми этикетками.
Сначала к костру подошли двое — плотник Джексон и его жена, Элси. Они молча постояли, разглядывая разложенный на брезенте хлам.
— Ну и что тут у тебя интересного, торговец? — наконец, буркнул плотник, пиная ботинком связку ржавых пружин.
Гомер встрепенулся, как будто ждал только этого.
— А? О, да всё интересно, уважаемый! Взгляни-ка! — Он схватил какую-то мутную стекляшку. — Вот, линза от оптического прицела довоенного! Чуть подшлифовать… И хоть в прицел вставляй, хоть поджигательную линзу изготавливай! С помощью солнца, чтобы огонь разводить!
Элси фыркнула:
— У нас и спичек хватает.
— Ну, спички — они кончаются! А солнце — вечно! — не сдавался Гомер, уже хватая обрывки проводов. — А вот проводка! Чистая медь! Для ремонта, для сигнализации… Или вот, смотрите — штука древняя, довоенная, не пойму только, что это. — Он тряс перед их носом какой-то пластиковой коробкой с кнопками. — Но кнопки целы! Может, ребёнку на игрушки пойти…
— Детей тут нет, — мрачно сказал Джексон и потянул жену за рукав. — Пойдём, пустая трата времени.
Элси оживилась, увидев блестящую заколку среди ржавого хлама.
— Купи мне это, Джексон…
— Да ну тебя… всегда тебе нравится всякое блестящее дерьмо…
— Ну кипи, Джексон… купи… — канючила Элси.
Джексон нехотя повернулся к торговцу:
— Сколько стоит эта херня?
— Эта красивая вещь, стоит двадцать крышек… всего двадцать крышек… — улыбнулся Гомер, и увидев, что Джексон снова отворачивается, чтобы уйти, затараторил с удвоенной силой, — но для вас, как для первых покупателей, я сделаю скидку… десять крышек, нет… пять крышек. Только для вас…
Джексон угрюмо отсчитал пять крышек. Гомер торопливо убрал крышки в специальную коробочку и протянул заколку счастливой Элси. Та схватила ее, тут же вставила ее себе в волосы и побежала смотреться в зеркало. Хэнк только головой покачал, глядя на Джексона. Тот выглядел так, как будто Гомер его только что обанкротил.
Элси же, сверкая в волосах новенькой побрякушкой, уже показывала её подруге, которая только что подошла к костру.
— Смотри, Лу, какая прелесть! Всего пять крышек!
Это сработало лучше любой рекламы. Морган, муж подруги, тут же нахмурился, почуяв негласное соревнование.
— И что тут есть ещё… не такого блестящего? — буркнул он, нависая над брезентом с товарами.
Глаза Гомера горели азартным огнем. Он уже не просто завлекал, он — обволакивал, как туман.
— Для делового мужчины? Всё есть! — Он ловко отшвырнул в сторону банку с болтами и вытащил из-под тюка потрёпанный, но целый разгрузочный жилет. — Видите? Просторные карманы! Даже молнии работают! Не то что ваш ремень с крючками из гвоздей... Вещь! Организация — основа выживания, как говаривали великие полководцы! Десять крышек, и ваша эффективность возрастёт вдвое!
Пока Луис скептически мял жилет, к костру протиснулся парнишка-подросток, Бэн. Его взгляд прилип не к железу, а к груде потрёпанных книг и журналов.
— А… а это почитать можно?
— Можно, можно, мой юный друг! — Гомер заулыбался ещё больше. — Знания! Основа великой цивилизации! Вот, глянь, «Популярная механика»! Картинки с машинами! А здесь… — он понизил голос, делая вид, что показывает нечто запретное, — «Предсвадебный гороскоп». Тайны взаимоотношений, понимаешь? За пару крышек приоткрою завесу будущего! Ты же хочешь знать про свое будущее?
Бэн, покраснев, сунул ему две крышки и, схватив журнал с машинами, быстро ретировался.
Торговля стремительно оживала. Кто-то торговался за нож с поломанной рукоятью («Хорошая сталь! Сделаешь новую рукоять — и хватит на сто лет!»). Кто-то с интересом разглядывал набор странных стеклянных трубок («Идеально подойдет для самогонного аппарата! Или для химических опытов, если Вы учёный!»). Гомер метался, как угорелый от вьюков с товаром к покупателям. Его голос хрипел от напряжения, но в глазах горел азарт. Он уже не просто продавал хлам — он торговал возможностями: стать организованнее, красивее, умнее, лучше приготовить выпивку. Он продавал крошечные крупицы того «чего-то большего, из другого мира», которого так не хватало в суровых «Солнечных Приливах».
Крышки задорно звякали в его коробочке — покупатели расходились довольными, с дорогими сердцу трофеями,
А Хэнк наблюдал, то за Аидом, — тот сидел неподвижно, безразлично смотря на весь этот балаган, то за Герой, прислонившейся к мягкому тюку. А она делала вид, что дремлет, но её глаза, из-под полуприкрытых век, то и дело находили Хэнка. Иногда их взгляды пересекались, и тогда Гера — отворачивалась.
А он чувствовал, как нагреваются уши под кепкой, и сердито кряхтел, делая вид, что проверяет затвор у винтовки.
Справа от Хэнка послышалось шуршание, он повернул голову. Это был Майк. Он присел рядом на обломок бетонной плиты, с которого было видно и караван, и часть поселения.
— Ну чего тут? Идет торговля?
Хэнк кивнул головой, жестом показав на коробочку с крышками у ног Гомера:
— Видимо у людей крышек скопилось — уйма… тратят на всякую ерунду…
— Да ладно, не скрипи, дружище… пусть по развлекаются, — Майк вытянул ноги, с наслаждением хрустнув спиной. — Ты посмотри на них. На их лица. У Джексона жена улыбается. Бэн с журналом притих. Это не траты. Это… как глоток свежего воздуха.
Некоторое время помолчали, глядя, как Гомер впаривает керамический чайник без ручки, втолковывая Моргану, что это «элегантная ваза для цветов — признак утончённого вкуса».
Закат догорал за ограждением, окрашивая дым от костра в медовые оттенки. Где-то вдалеке, с огородов, донёсся сдержанный смех — Молли и её помощники заканчивали полив.
— А ты, я смотрю, на охраницу-то, запал, — Майк толкнул приятеля в плечо, и в его голосе прозвучала не насмешка, а добрая зависть.
Тот согласно кивнул, отводя глаза в сторону.
— Кто-то навербовал одних мужиков… — нехотя ответил Хэнк.
Женщин в поселении действительно было мало. Всего пять человек. И три из них были заняты. А две другие, настолько обожжены жизнью, что лучше и не подходить.
— Да все будет нормально… — улыбнулся Майк, и в этой улыбке была вся его непоколебимая вера в будущее. — Погоди чуток… не все сразу… — он вздохнул, стряхнул с коленки серую пыль. — А вот если бы женщин было больше? С кем бы я тут все это строил? А?
Майк поднялся, и зашагал к каравану, громко хлопая в ладоши. Его тень, длинная и уверенная, легла на вытоптанную землю.
— Все, друзья, заканчиваем! Спать пора! Завтра будет новый день, а у торговца — новые товары!
Его голос, легко перекрыл гул голосов. Поселенцы начали нехотя расходиться, перешептываясь, показывая друг другу покупки. В этот момент из-за склада, шипя струёй перегретого воздуха, вылетел Профессор Гудфилс. Он сделал лихой вираж над потухающим костром и громко, с механическим надрывом, воскликнул:
— Вау, чувак! Как же здесь клёво!
Гомер испуганно замер с тряпкой в руках, отпрыгнул к своим тюкам.
— Это ещё кто такой?
— Это наш символ, — гордо, с отцовской теплотой, ответил ему Майк, наблюдая, как робот устремляется к своему следующему бессмысленному кругу. — Он тут единственный коренной житель. Основатель поселения.
— А он не опасен? — Гомер недоверчиво стрелял глазами: то на улыбающегося главу поселения, то на шипящий реактивной струёй шар.
— Не волнуйся, торговец, он безобидней младенца… и куда надёжнее большинства людей.
Поселенцы потянулись по тропинкам к своим домам, растворяясь в сгущающихся сумерках. Окна загорались тусклым, тёплым светом керосиновых ламп и свечей. Из открытой двери столовой донёсся звон посуды — Элси и её девичья команда заканчивали уборку. Где-то с другого конца поселения, из мастерской, послышался последний удар молотка по наковальне — чистый звук, ставящий точку на этом вечере. Кто-то включил радио, и хриплые, довоенные мелодии поплыли в прохладном ночном воздухе, смешиваясь с запахом дыма, земли и жареной тошки.
Это была иллюзия нормальности, хрупкая и прекрасная, как мыльный пузырь, мерцающий в последних лучах солнца. Никто не заметил, как Гомер, закончив укладывать товар, кивнул Аиду. И как тот в ответ медленно, почти незаметно, сомкнул пальцы в кулак.
Хэнк поймал себя на том, что уже полчаса ищет повод подойти к потухающему костру поближе. Не к торговцу с товаром, а к ней, к Гере, которая теперь сидела, обхватив колени, и смотрела на звёзды. Ему хотелось сказать что-нибудь простое, приятное. Спросить, откуда она, тяжело ли ей приходилось в пути. Но вместо этого он только глупо смотрел в её сторону, а когда она случайно ловила его взгляд, его охватывала странная смесь восторга и стыда. «Дурак, старый дурак», — ругал он себя мысленно. И почему Майк не назначил охранять этих торговцев кого-нибудь другого?
IV
Тьма спустилась на «Солнечные Приливы» почти сразу, как будто надвинули на глаза большую меховую шапку. Сперва небо стало густо-синим, почти чернильным, а звёзды зажглись на нём, будто кто-то проткнул в бархате дырочки. Потом пошла волна прохлады, сырой, пахнущей озером, расположенным в низине. Поселение потихоньку засыпало. Голоса затихали, сменяясь другими звуками. Где-то поскрипывала калитка на ветру.Под домами шуршали мыши. Из дальних кустов доносилось монотонное пение сверчка.
В лесу, кричала неугомонная ночная птица — её вопль был похож на скрип несмазанного флюгера. Из дома напротив доносились приглушённые голоса и редкий, счастливый смех — видимо, обсуждали покупки. С вышки, неподалёку, периодически раздавалась чёткая, размеренная поступь часового — он прохаживался туда-сюда, чтобы не заснуть. И сквозь всё это, как вечный аккомпанемент, доносилось едва уловимое шипение и гудение генератора, питавшего несколько турелей и главный прожектор.
Хэнк стоял в тени склада и чувствовал себя последним идиотом во всём Содружестве. Весь этот мирный, почти домашний уют — тёплые окна, смех, запах еды — обошел его стороной. Он был снаружи. Он был тем, кто стоит на холоде и смотрит, как в окне танцуют чужие тени. Грусть подступала тихой, усталой волной. Одиночество было невыносимо тяжёлым, как мешок с мокрым песком на плечах.
Гомер и Аид уже улеглись. Торговец, завернувшись в какое-то одеяло, похожее на шкуру яо-гая, свернулся калачиком и сразу захрапел с тонким присвистом. Аид — тот долговязый в шляпе — просто вытянулся на брезенте, неподвижный, как бревно, и лежал, повернувшись лицом к звёздам.
А Гера… Гера сидела, прислонившись спиной к ящику, и смотрела на тлеющие угли. Она не спала. Она была на посту. Так же, как и он. Винтовка лежала у неё на коленях.
Её профиль, освещённый багровым отблеском, казался Хэнку невероятно красивым и бесконечно далёким. Она сидела так, словно между ней и остальным миром стояла невидимая, но прочная стена. «Вот так и живёт, — думал он, — чужая среди чужих. Ни погреться, ни поговорить. Только карабин, да костёр». И ему вдруг дико захотелось эту стену сломать — просто подойти и сказать что-то такое, от чего это отчуждение хоть на миг растает.
Он откашлялся, сделал шаг из тени. Гера вздрогнула, её рука невольно легла на приклад, но, увидев охранника, расслабилась.
— Не спится? — хрипло спросил Хэнк, останавливаясь на почтительном отдалении.
Она лишь пожала плечами, не глядя на него.
— Я на такой же работе, как и ты.
— Да у нас вроде бы спокойно, — неуверенно сказал Хэнк, махнув рукой на засыпающее поселение. — Стены, турели, парни на вышках… Ты тут в безопасности.
Гера наконец повернула к нему лицо. В её глазах, отражающих ночь, не было ни страха, ни доверия. Только усталость.
— Безопасность — это иллюзия. Она кончается там, где заканчивается твоя бдительность.
Помолчали. Тишина между ними была густой и неловкой.
— Холодно, — снова начал Хэнк, чувствуя, как глупеют его слова. — Ветерок поднимается. От этого костра, и тепла-то уже нет.
— Я привыкла, — коротко бросила она и снова уставилась на угли.
— Зачем привыкать к плохому? — вдруг вырвалось у него, и он сам удивился своей смелости.
Она снова посмотрела на него, уже с лёгким любопытством.
— У меня тут… дом рядом, — заговорил он чуть быстрее. — Там печка... Можешь… погреться, если хочешь. Чай есть. Настоящий, из трав… Горячий…
Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Не как женщина на мужчину, а как зверёк на ловушку.
— Твой босс будет против. И мой… — она кивнула на спящего Гомера. — Он мой наниматель... Скажет, что с поста сбежала.
— Майк? Да он нормальный парень, — махнул рукой Хэнк. — А этот… твой… он спит. Откуда он узнает. Погреешься — и назад вернёшься. Он и не хватится. Часок, не больше.
Он видел, как в её глазах мелькнула борьба. Не между «да» и «нет», а между осторожностью и усталостью, между долгом и простым, животным желанием тепла. Она протянула руки к углям руки — замёрзшие, тонкие пальцы.
— Не знаю… — прошептала она.
Этот жест, такой простой и беззащитный, добил его.
— Идем, — сказал он уже тверже, и взял ее за руку. — Ночь холодная… Просто погреешься... Никто и слова тебе не скажет.
Она снова посмотрела на спящего Гомера, потом на тлеющий костёр, который уже почти не давал тепла. Потом её взгляд скользнул по тёмным окнам уютных домов, откуда доносился смех. Что-то в её лице дрогнуло и сломалось. Она сдалась, или просто устала сопротивляться.
— Только погреться, — сказала она так тихо, что он едва расслышал. — И только на полчаса.
— Конечно, — кивнул Хэнк, и в его груди что-то ёкнуло от счастья и предвкушения. — Только на полчаса.
Он повёл её по тёмной тропинке к своему дому, к уютному квадратику тёплого света в окне.
Когда парочка растворилась в темноте между постройками, Тихий откинул с себя кусок брезента, прикрывавший его неподвижную фигуру, и медленно приподнялся на локте. Негромкое, одобрительное хмыканье, больше похожее на шелест сухих листьев, вырвалось из его горла.
У Штыря был несомненный талант к такого рода трюкам. Идея, переодеть Халеру в охранницу, придать ей эту нарочитую, вызывающую жалкую беззащитность, полностью принадлежала Штырю — ход был точен, как удар метательного ножа. Словно слепой не просто почуял слабое место в обороне, а заранее прочёл сценарий в голове у этого Майка Слайтера, угадав, какая именно приманка сработает. Всё шло по плану. Он грубо ткнул ботинком причмокивающего во сне Гнуса:
— Вставай… разлегся… Го-о-омер… мать твою…
Гнус вскочил от толчка Тихого, как ошпаренный, спросонья хлопая слипшимися ресницами. Мир несколько секунд плыл перед глазами в каше из теней, окон и звёздного неба. Где он? Ах да, притворялся спящим… А, нет, был торговцем… В голове, привыкшей только к примитивным схемам «испугаться — спрятаться — украсть», с трудом затрещали шестерёнки. Он оклемался, поняв главное, что от него требовалось — нужно действовать.
Он шмыгнул за тюки, к кожаной сумке, к той, что помечена была едва заметной черточкой. Его пальцы, дрожа от холода и привычного страха, нащупали в сумке холщовый мешок. Внутри лежало мясо — тёмное, липкое, пропахшее кровью. Для собак. Пока караван заходил в ворота, Гнус их всех пересчитал. Ровно — три штуки.
Сначала, как водится в его жизни, всё пошло наперекосяк. Подкравшись к первой псине, Гнус швырнул кусок. Животное настороженно обнюхало лакомство, но прежде, чем зубы успели вцепиться в мясо, к нему подскочила вторая собака, более наглая. За ней — третья. Через мгновение вокруг вонючего угощения закипела драка — рев, визг, яростный лай. Такого гвалта Гнус не ожидал. Сердце ушло в пятки, и он, мелкой, трусцой примчался обратно к потухшему костру, нырнул под шкуру и замер, затаив дыхание.
От ворот донёсся раздражённый окрик, тяжёлые шаги и звук удара, шлёпающего по собачьей морде.
— Ах вы, твари! Тихо… тихо, люди спят! По будкам, бляди! — Часовой пинками разгонял дерущуюся свору. Шум стихал, сменяясь обиженным поскуливанием.
Тихий под брезентом не пошевелился, но Гнус почувствовал на себе его взгляд — ненавидящий, прожигающий насквозь. Последовал удар — просто резкий, болезненный тычек, костяшками пальцев, под ребро. Тихое наказание за глупость. Гнус сглотнул комок обиды, и сжался.
Во второй раз Гнус действовал умнее. Мясом подманил собак к сараю на окраине, а потом забросил приманку во внутрь помещения. Три псины рыча и толкаясь кинулись следом. Осталось только дверь за ними закрыть.
Проверил запор. Послушал как чавкают собаки, наперегонки поглощая куски отравленного мяса. Минут через пятнадцать они затихнут на вечно. Гнус хихикнул, довольный своей ловкостью, и направился к каравану.
Тихий ещё вечером, отследил куда ведут провода управления от турелей. Они, как корни ядовитого растения, сходились от каждой пулеметной установки в одно место — к компьютерному терминалу на том же складе. А склад этот, как он заметил, на ночь даже не закрывался. Видимо, воровать здесь было нечего, или считалось, что некому. Царство легкомысленных идиотов, уютно устроившихся в скорлупе из кирпича.
Он проскользнул внутрь. Воздух пах пылью, маслом и старой древесиной. Терминал был именно там, где он предполагал — приметная металлическая коробка на столе. Тихий подошёл, провёл пальцем по пыльной крышке, открыл её. И на миг замер, испытав нечто вроде профессионального оскорбления.
Экран замигал приветливым зелёным светом, запрашивая команду. Пароля не было. Вообще. Защиты — ноль. То было даже не разгильдяйство, то была святая, детская наивная вера в доброту этого мира. Его тонкие губы растянулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Такие поселения сами напрашивались на грабеж. Зачем строить стены, если внутри всё отдано на растерзание первому, у кого хватит ума нажать кнопку? Он отключил турели. Три мягких щелчка реле, и гулкое жужжание процессора стихло, сменившись мёртвой тишиной. Всё... Теперь — главное.
Часовых было пятеро: один неподалёку от ворот, ещё четверо на угловых вышках. График смены был неизвестен, но времени выяснять это не оставалось. Работа должна была быть сделана чисто и быстро.
Первый, у ворот, был лёгкой добычей. Человек сидел на ящике, подпирая голову рукой, и его плечи почти не двигались. Видимо он дремал. Тихий приблизился бесшумно, как тень от тучи. Одна рука закрыла рот, вторая провела лезвием по шее — точное, выверенное движение, заученное до автоматизма. Горячая влага хлынула на перчатки. Часовой дёрнулся и обмяк. Тихий оттащил ещё тёплое тело к ближайшей куче строительного хлама, аккуратно присыпал обломками. Такая работа была не интересной, почти скучной.
Второй охранник курил, прислонившись к сетчатой стене поста, и незаметно к нему было не подкрасться. Тогда Тихий пошел на хитрость. Подобрал плоский камень, да и бросил его за забор. Камень звякнул обо что-то металлическое. Часовой вздрогнул, окурок сверкнув улетел в ночную пустоту. Тихий дождался, когда он подойдет к краю ограждения, и преодолев лестницу в пару шагов, нанес страшный удар в горло. Часовой захрипел и как подкошенный рухнул на деревянное перекрытие. Этого, потом, просто с лестницы вниз сбросил. Дальше не потащил — появилась идейка.
Следующего Тихий взял наглостью. Просто подошел к вышке ничуть не скрываясь. И позвал:
— Эй, друг? Там вашему товарищу плохо… Я иду, а он возле поста лежит…
Часовой, раздражённо буркнув что-то про «торгашей и проблемы от них», и нехотя начал спускаться, чтобы посмотреть, что случилось:
— Где он?
— Да вон там… — Тихий вытянул руку в сторону второго поста.
Охранник вразвалочку проследовал за Тихим. Возле трупа он нагнулся:
— Эй, Билл, что стоб… ой….
Он не договорил. Удар был стремителен — короткий тычок в основание черепа специальным стилетом, уходившим прямо в мозжечок. Смерть была мгновенной. Человек даже не успел понять, что его убили. Тихий поймал падающее тело и уложил его рядом с другим трупом.
Четвёртый был убит быстро, хоть и не сразу. Его просто не было на посту. Вышка пустовала. Тихий, затаившись, обошёл её по периметру — ни души. «Сбежал что ли?.. Или домой ушел?.. Дисциплинка тут конечно…» Он уже решил оставить этого напоследок, когда услышал шорох и негромкий шепот. Из густых кустов ежевики, что росли у самой стены, появился сам часовой, неспешно застегивая штаны и поправляя ремень. Видимо, отходил по нужде. Его лицо в лунном свете выражало лишь полное блаженство. Тихий дал ему сделать два шага в сторону вышки, а затем накрыл, как сокол. Ладонь на рот, лезвие под ребро, направленное вверх, к сердцу. Этого то же убирать не стал — пусть лежит, всё равно скоро начнётся переполох.
А вот с пятым… с пятым пришлось повозиться.
Пятый часовой, по имени Эвра, стоял на самой высокой точке — на посту номер пять, что возвышался над бочками с водой. Он не спал. Не курил. Он просто стоял, разглядывая ночную Пустошь. Его слух ловил малейшие изменения в окружающем фоне.
Сначала пропал скрип досок с вышки номер два. Там дежурил парень, молодой, из недавно прибывших. Он всегда топтался на одном месте, будто у него горячие подошвы. Теперь оттуда веяло тишиной. Потом пропал сдавленный кашель с южного поста. Эвра нахмурился. Слишком уж тихо становилось вокруг. А поселок уже спал. Эвра не хотел никого будить внезапной тревогой — вдруг он ошибся. «Сам, разберусь… а там посмотрим» — мысленно сказал он сам себе и стал спускаться вниз.
Спустившись, он тихо позвал собаку:
— Купер… Купер! Мать твою… куда ты запропастился…
В ответ ему было лишь сухой треск сверчков. Не дождавшись пса Эвра, осторожно зашагал в сторону ворот.
Тихий, замер. Он видел, как силуэт часового покидает вышку и движется не к центру лагеря, а прямо на него. Рейдер сжал покрепче рукоять ножа. Лишь бы, этот осел, не выстрелил с перепугу, и не поднял тревогу раньше времени.
Они встретились в узком проходе между складом и мастерской. Эвра, увидев высокую фигуру в плаще, остановился. Направил на незнакомца оружие:
— Ты кто такой? Чего здесь делаешь?
Тихий молчал, лишь слегка склонил голову, будто стыдясь своего присутствия.
— Что у тебя случилось? — Эвра сделал шаг вперёд, его глаза старались разглядеть лицо под низкими полями шляпы. — Говори. Или пойдём к Майку, разбираться.
Идея казалась ему разумной: отвести подозрительного типа к командиру, не устраивая шума на ровном месте. Тихий кивнул, делая жест рукой — «Веди».
— Ты немой что ли? — удивился Эвра, — ну пошли… давай-ка поворачивайся… и вперёд.
Тихий повернулся и шагнул, ощущая лопатками дуло карабина. Он слышал, как часовой топал сзади, сопя и шаркая подошвами по песку, держа дистанцию в два-три метра. В этой симфонии небрежного сопровождения все звуки были понятны и читаемы: скрип кожаной портупеи, бряцание подсумка, тяжёлое дыхание.
Затем раздался новый звук — короткий, прерывистый шлепок подошвы о скользкую доску, мгновенная потеря равновесия, сдавленный выдох. Это была микроскопическая заминка. Но для Тихого этого было достаточно.
Он набросился на Эвру как разъярённый зверь, как лавина. Выбил из рук охранника оружие. Ударил ножом… и промахнулся, тот в ответ махнул тяжелым ботинком. Удар пришелся прямо по пальцам. Тихий зашипел от боли, роняя нож. Лезвие звякнуло о камень и пропало в темноте. Внезапная, острая боль в пальцах, на миг выбила его из привычного состояния холодного расчёта — он не промахивался. Почти никогда.
Эвра, почуяв слабину, попер вперед, размахивая кулаками возле лица Тихого, схватил за воротник. Они рухнули на землю, и мир для рейдера сузился до вонючего дыхания сверху, до тщетных попыток выдернуть руку из захвата, до всей этой грубой, физической возни, которую он так презирал.
Эвра, попытался крикнуть, но Тихий вовремя умудрился запихать ему пальцы прямо в рот. Охранник подавился, закашлялся. Хватка ослабла, и Тихий ужом выскочил из-под соперника. Ударил по затылку, потом еще… и еще. Навалился сверху, сжимая ему горло. Он читал агонию как слепой читает шрифт Брайля: вот последняя попытка вдохнуть — судорожный подъем грудной клетки, вот отказ сердца — мелкая, беспорядочная дрожь, вот финал — долгий, тягучий выдох и абсолютное спокойствие.
Тихий пролежал поверх него ещё несколько секунд, прислушиваясь. Ни криков, ни беготни. Шум борьбы не вышел за пределы этого тёмного переулка. Он осторожно разжал руки, встал, отряхнул плащ. Часовой лежал лицом вниз, его спина выгибалась в послесмертной судороге. Тихий поправил сбившуюся шляпу. Нашел нож.
Пятый был самым достойным противником за эту ночь. Ему повезло — он умер в бою, а не во сне.
V
Снаружи, возле ворот, в густой, почти осязаемой темноте, нетерпеливо топтались трое. Неприятная ночная сырость уже пробиралась под одежду, заставляя ёжиться. Штырь стоял неподвижно, сливаясь с тенью стены, лишь лёгкое покачивание его головы выдавало в нем напряжение. Гиря тяжело переминался с ноги на ногу, его массивный силуэт казался в эту безлунную пору гранитной глыбой. Клык нервно похрустывал костяшками пальцев, его взгляд метался между сомкнутыми створками ворот и слепым лицом главаря. Из всех троих он был самым дерганым.
За воротами послышался шорох, лязг тяжёлого засова, и створки ворот со скрипом поползли внутрь. В проёме возникла высокая тень Тихого.
— Чего так долго? — недовольно буркнул Штырь в мертвецкую тишину Тихого. — Это ты борьбу устроил, в переулке?
— Да охранник ловкий попался, — смущённо произнес он, будто Штырь упрекнул его в дилетантстве. — Повозиться пришлось…
Слепой вошел за линию ворот, и замер, подняв лицо, к небу которого не видел. Он глубоко потянул ноздрями спёртый воздух поселения, пытаясь прочесть его, как книгу. Всё здесь было чужим и незнакомым: запахи человеческого жилья — дым, варёная пища, нестиранная ткань — смешивались с ароматами сырой древесины, удобрений и чего-то металлического. И сквозь эту пелену, едва уловимо, вился тонкий, сладковатый ручеёк чужого, сонного, спокойствия, медленно растекающегося по темноте. Он развернулся к Тихому, его незрячий «взгляд» был точным и безжалостным.
— Где Гнус… Халера?
Тихий махнул рукой куда-то вглубь спящего лагеря, где чернели контуры построек под ущербным, бледным серпом месяца.
— Халера со старшим охранником развлекается… а Гнус за складом, возле браминов… Гомер чёртов… Чуть было с собаками не опростоволосились из-за него.
Штырь лениво усмехнулся:
— Что за кликухи ты им придумал? Гомер, Гера…
Тихий пожал плечами, и его плащ зашуршал, как крылья ночной птицы.
— В детстве, в книжках прочитал, — сухо ответил он, и его голос прозвучал отстранённо, будто из другого времени.
— А я в детстве книжек не читал… некогда было, — Штырь сжал губы, и на его изуродованном лице на миг промелькнула тень давнего, неприятного воспоминания. — У торгаша одного, на побегушках всё…
Он замолчал, и тишина снова сгустилась вокруг, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Гири и далёким скрипом флюгера на крыше.
— А потом? — спросил Клык, неслышно подойдя со спины к главарю. В его вопросе сквозило не столько любопытство, сколько попытка заполнить тягучую паузу.
— А потом я его зарезал… и семейку его мерзкую... — Штырь произнёс это ровно, без злобы, как будто определял направление ветра. — И тебя прирежу, если будешь бездельничать… Где Гиря?
Громадная тень отделилась от стены и неуклюже переступила в полосу слабого света от ближайшего окна.
— Я здесь, босс, — пробасил Гиря, шмыгая носом и с шумом подтягивая настырную соплю. Он стоял, расставив ноги, его гранатомёт безвольно болтался на плече.
— Тихий, покажи им дом самого главного здесь… притащите мне его… да не убивайте раньше времени.
Клык и Гиря двинулись за Тихим к небольшому деревянному дому с крыльцом. Тихий, уже знавший расположение, молча указал на дверь. Клык, не церемонясь, с размаху пнул её плечом, рассчитывая высадить внутрь. Раздался оглушительный грохот, но дверь лишь с амортизировала и чуть отскочила обратно, едва не ударив его по лицу.
— Она наружу открывается, — недовольно сообщил Тихий, стоявший чуть в стороне.
Клык, злорадно улыбнулся, но на этот раз, рванул дверь на себя. Она поддалась без малейшего сопротивления — Майк Слайтер не запирал её на ночь. Это был его знак доверия к своим людям. Невероятно роковой в данную минуту.
Внутри было темно и пахло деревом и кожей. Майк Слайтер спал не крепко, это была привычка с самого детства. Грохот, и скрип двери, выкинули его с кровати на пол, ещё до того, как сознание полностью вернулось. Чувство опасности сработало раньше осознания — рука потянулась под тюфяк, где всегда лежал заряженный пистолет.
Когда из темноты на него поперла фигура Клыка, Майк успел выстрелить почти в упор. Вспышка осветила комнату на миг, выхватив перекошенное от боли и ярости лицо рейдера. Пуля вошла Клыку в мякоть бедра, чуть выше колена. Тот взвыл от боли, и рухнул под стол, хватаясь за рану.
— Сука! Он меня в ногу ранил! — заорал он, и в его голосе слышалась обида — как будто Майк нарушил неписаные правила ночного грабежа.
Второго шанса у Майка не было. Гиря, не обращая внимания на выстрел и вой напарника, как бульдозер навалился на Майка, сминая под своей массой. Майк ахнул, пытаясь отползти в сторону. Клык, остервенев, подполз и всадил ему в плечо нож. Майк вздрогнул, пальцы разжались, пистолет упал на пол.
— Он живой, босс, — прохрипел Клык, держась за сочащуюся кровью рану и таща захлёбывающегося от боли и бессилия Майка к выходу. — Вот гнида…
Хэнк вздрогнул, услышав в ночи короткий, сухой треск, похожий на то, как ломают сухую ветку об колено. Он вскочил с кровати, будто ужаленный. Это был выстрел. И не на улице, а внутри помещения. Со стороны хижины Майка.
— Вставай… тревога! — крикнул он Гере, натягивая штаны и хватая винтовку, прислонённую к стене. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть, слушается ли она. Хэнк был уже в дверях, когда почувствовал лёгкое, почти нежное прикосновение к спине, между лопаток. Сначала холодок. Потом — жгучий толчок, разрывающий всё внутри. Он попытался обернуться, но ноги уже не слушались. Охранник стукнулся лицом о дверной косяк, боковым зрением увидел лицо Геры — искаженное нервным тиком, будто она пыталась удержать его от глупого поступка.
«И правда клёво, Гудфилс...» — успела пронестись в голове абсурдная мысль, и всё закончилось.
Халера, держала в руках нож, с которого капала тёплая кровь, и смотрела на умирающего Хэнка. Он лежал в дверях, запрокинув голову, и в его глазах застыла какая-то невысказанная детская обида.
Странное ощущение, холодное и неприятное, как камень в желудке, подступило к горлу. Этот болван… Он был первым за долгие годы, кто посмотрел на неё не как на добычу. Он видел в ней женщину. Жалкую, испуганную — женщину. И за этот взгляд, за эту глупую, ненужную нежность, она воткнула ему в спину нож. Просто — по привычке. И всё равно — эта тяжесть внутри. Не сожаление, а скорей досада на себя. Как будто она, по неосторожности, разбила хрупкую, бесполезную, но свою личную вещь.
Халера вытерла лезвие ножа о край скатерти, медленно, старательно, будто очищая его от того, что сделала только что. А снаружи уже гремел хаос. Вой поселенцев. Крики рейдеров. Резкий, звериный рёв Штыря, летавший над всей этой какофонией: «К складу! Выгоняйте всех на улицу! К складу, я сказал!».
Металлический лязг опрокидываемых ящиков, грохот падающей мебели, треск рвущейся ткани. Чей-то пронзительный, жалобный вопль — «Отдайте, это же моё!» — оборвался тупым ударом и приглушённым стоном. Потом громкие, отрывистые команды Клыка, ругань, топот десятков ног по утоптанной земле.
Халера не спеша натянула сапоги, поправила ремень. Её движения были почти механическими. Крики, приглушённые женские всхлипы, грубые окрики и звуки грабежа — всё это долетало до неё сквозь тонкие стены, как чужая музыка. Она застегнула куртку, взяла свой карабин. Взгляд ещё раз скользнул по трупу. А могла ли она не убивать Хэнка? И даже улыбнулась от этого глупого предположения. Нет конечно. Любви у них все равно бы не получилось, узнай Хэнк, кто она есть на самом деле.
Она оттолкнула ногой его тело, освобождая проход, и вышла в ночь, которая уже не была тихой. Фигуры людей, полуодетых, испуганных, гнали к складу, где темнели силуэты браминов и рейдеров. Клык, хромая и матерясь, тыкал стволом в спину какого-то мужчину, тащившего сундук. Тихий молча вёл под руки двух плачущих женщин, выталкивая их из дверей их же дома.
А в центре площади, на коленях, возле костра— уже стоял Майк Слайтер. И над ним, неподвижный и страшный, возвышался слепой хозяин этого нового, миропорядка.
Халера сделала глубокий вдох, втягивая знакомый запах безумия и безраздельной власти. Работа продолжалась. Она направилась к Штырю, чтобы встать рядом с ним.
VI
— Я вот, что вам скажу, — Штырь медленно обходил людей, сбившихся в кучу, его слепое лицо поворачивалось к звуку их дыхания, к запаху их страха. Голос был негромким, почти обычным, и от этого — страшным. — Вы тут построили стены... Надеялись отгородились от Пустоши? Думали, вы — другие? Умные? Цивилизованные?
Он остановился, "взглянув" в сторону, где лежало тело часового.
— А Пустошь — она не снаружи. Она — везде. От неё нельзя отгородится кирпичом. Потому что она — закон. Единственный закон, который тут остался. Закон ножа и пули. Кто сильнее — тот и прав. Кто слабее — становится жратвой. Вы просто об этом забыли. А я — напомнил.
Он сделал шаг ближе к толпе, и люди инстинктивно попятились.
— Вот вы смотрите на своего Майка. Он хороший парень. Верил в своё дело. Верил в людей. А что сейчас? Он на коленях. Потому что вера — безумие. Слабость…
Штырь протянул руку, и его пальцы медленно сжались в кулак перед лицом плачущей женщины.
— Ваш мир перестал существовать этой ночью. Иллюзии безопасности больше нет. Она сдохла вместе с вашими собаками и часовыми. Но у вас есть выбор…
Он повернулся, обращаясь уже ко всем, растягивая слова, вбивая их, как гвозди.
— Первый: вы остаётесь теми, кто вы есть. Жертвами. Тогда скоро вы будете мертвы. Все. Ваше поселение мы сожжём дотла, чтобы даже памяти о вашей жизни не осталось. Пепел развеет ветер. И на этом ваша история закончиться. Без всякого продолжения. Как и история миллионов таких же, как вы.
Тишина повисла гробовая. Слышно было только шипение костра и сдавленный вздох.
— Второй путь… — Штырь ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — Второй путь — стать частью силы. Стать теми, кто диктует правила. Вы думаете, мы родились такими? Нет. Нас сделала такими Пустошь. Она переплавила нас в пули. Отбросила всё лишнее: жалость, сомнения, веру в добро. Оставила только то, что имеет право на жизнь.
Он подошёл к Майку, положил руку на его окровавленное плечо, почти по-отечески.
— Я вас не уговариваю. Я предлагаю вам выбор между жизнью и смертью. Сильные — присоединятся к нам. Возьмут оружие, и сегодня же получат свою долю. Слабые, те, кто хочет верить в сказки… их ждёт медленная смерть. Я не люблю спешки…
Он сделал паузу, давая словам осесть, просочиться сквозь страх в самое сознание.
— Эволюция не остановилась после войны. Она только ускорилась. И сегодня ночью она постучалась в ваши ворота. Вы либо сделаете шаг вперёд. Либо останетесь в старом — в виде трупов и пепла. Выбирайте. Но выбирайте быстро. Моё терпение и так было излишним.
В этот момент из-за угла ближайшего сарая с шипящим звуком перегретого реактивного движка вылетел профессор Гудфилс. Он совершил дурацкую, лихую петлю прямо над головами притихших людей и, зависнув в воздухе рядом с плачущей женщиной, громко и чётко провозгласил своим механическим, восторженным голосом:
— Вау, чувак! Как же здесь клево!
Наступила мёртвая тишина, ещё более гнетущая от абсурдности происходящего. Робот, невозмутимо шипя, плавно сместился в сторону и принялся методично, как заведённый, кружить над площадью, будто ничего не произошло. Никто не двинулся с места. Даже Штырь на миг замер, его слепое лицо повернулось на звук механического голоса, в котором не было ни страха, ни злобы, только бессмысленный, довоенный энтузиазм.
— Тихий, ты этого дурачка поймай, в телегу запряжём, будет меня возить… и отключи ты ему этот чертов динамик. — Штырь поморщился как от горькой пилюли.
Тихий, не говоря ни слова, сделал шаг в сторону. Его длинные пальцы одним точным движением выдернули из стыка на корпусе робота жгут проводов. Восторженный голос резко оборвался на полуслове. Теперь Гудфилс лишь тихо шипел и бесцельно кружил на месте, как заводная игрушка с заведенной пружиной.
Двое людей робко вышли из толпы. Мужчина и женщина. Они были из недавно пришедших. Пол и Нэнси робко оглядывались на своих брошенных товарищей, но их никто не удерживал. Тихий мола им указал место за костром.
Штырь слышал позади пленников шёпот: «Видишь? Надо соглашаться, Лу… Сделаем вид, что мы на их стороне, а потом… ночью… найдём момент и убежим…» — шептал торопливый мужской голос. «Я боюсь, Морган…» — отвечал дрожащий женский. «Тихо, Лу… Это наш шанс. Соглашайся. Или мы умрем».
Штырь лишь мысленно усмехнулся. Каждый предатель думал так же. И каждый ошибался.
Женщина по имени Лу, поддавшись уговорам, вышла, прижавшись к Моргану. Их было двое. Ещё троих Штырь выбрал сам. Его рука, точная как манипулятор, выдернула из толпы сначала крупного парня, от которого несло потом, смазкой и металлом — это был механик Рид. Потом худого, трясущегося подростка — молодой парень, что глина — из него проще всего сделать настоящего рейдера. И, наконец, женщину — Элси. От неё, сквозь общий смрад страха, уверенно струился едкий, чистый запах медикаментов и йода.
Её муж, плотник Джексон, рыкнув что-то нечленораздельное, рванулся вперёд, пытаясь оттащить её назад.
— Нет! Элси, стой! Ты же знаешь, что они…
Он не договорил.
Халера, стоявшая чуть в стороне, не говоря ни слова, плавно подняла карабин. Выстрел грохнул коротко и сухо, разрывая тишину. Пуля вошла Джексону в живот чуть ниже рёбер. Он ахнул, от боли, и осел на колени, судорожно обхватив живот, сквозь пальцы уже просачивалась тёмная, густая кровь.
Толпа ахнула, отпрянула. Одна из женщин прикрыла рот, чтобы не закричать. Бородатый старик, зашептал слова выдуманной молитвы.
Элси вскрикнула и бросилась к Джексону, но Тихий, возникший будто из ниоткуда, схватил её за локоть и оттянул назад. Она рыдала, дергалась в руках у рейдера, но все это было уже бессмысленно.
Джексон лежал на боку, хрипло дыша, его взгляд искал жену. Халера подошла к нему. Секунду она смотрела на раненого, как на сдачу в магазине. А потом упёрла дуло ему в переносицу и спустила курок. Звук выстрела был приглушённым и обыденным. Всё кончилось.
Она оттерла забрызганный кровью сапог о траву. Даже не взглянув на рыдающую Элси, вернулась на своё место рядом со Штырём. Её работа была выполнена. Урок — преподан.
Штырь «взглянул» на новых рекрутов — семерых, стоявших теперь отдельно, излучающих страх и отчаяние.
— Вот и славно, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучала та же размеренная, страшная обыденность. — Вы теперь с нами. Первый приказ: убейте Майка Слайтера… Ну что встали….
Майк, всё ещё стоявший на коленях, поднял лицо. Его взгляд скользил по семерым людям, в которых ещё, час назад, он видел своих людей. Теперь это были чужие, искажённые лица. Он искал в их глазах остатки сострадания, но находил только панику, злобу и животное желание выжить любой ценой. Взгляд Элси утонул в слезах, потеряв всякую связь с реальностью. Рид упорно смотрел в землю. Подросток трясся. Морган крепко сжимал руку Лу.
Штырь, не дождавшись подчинения, взвёл курок своего пистолета и выстрелил в воздух, прямо над их головами.
— Я сказал — НУ! — его голос резал ночь, как удар кнута.
Резкий хлопок выстрела стал спусковым крючком. Первой сорвалась с места Элси. Она издала какой-то животный, хриплый вой, она выхватила из груды хлама короткий железный прут.
— Ты… это из-за тебя! — закричала она, бессвязно и истерично, налетая на Майка. — Ты нас сюда позвал! Ты всех подставил! Джексон из-за тебя!..
Её удар прутом пришёлся Майку по плечу. Он был слабым, но в нём была такая безумная, накопленная, ярость и боль, что она словно сломала плотину.
В следующее мгновение на Майка навалились все семеро. Подросток, завывая, стал бить его сжатыми кулаками. Рид, с лицом, превратившимся в бесчувственную маску, поднял с земли камень. Морган, бормоча «надо выжить, надо выжить», начал пинать ногами. Лу, плача, схватила обломок доски. Остальные били кулаками.
Это было не убийство, а растерзание. Быстрый, грязный и истеричный акт самоуничтожения. Они впали в раж, сметая в этой дикой, коллективной ярости и свой страх, и свою вину, превращая в месиво того, кто ещё недавно был символом их надежды. Звуки ударов, хруст, приглушённые хрипы — всё смешалось в одну отвратительную какофонию.
Оставшиеся в толпе поселенцы не выдержали. Они отворачивались, закрывали лица руками, смотрели в землю. Старик, шептавший молитву, теперь просто рыдал, присев и уткнувшись лбом в колени. Они не могли смотреть. Это было крушение всего, во что они верили, и они были этому свидетелями.
Когда всё стихло, и семеро, тяжело дыша, в пятнах чужой крови, отступили от бесформенного тела, наступила тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание убийц.
Морган, с трясущимися руками, шагнул к Лу, пытаясь обнять её, протянуть руку.
— Лу… Всё кончено… Мы…
Но Лу резко отшатнулась, оттолкнула его. Её лицо было бледным, в глазах стоял ужас, от происшедшего, от Моргана, от самой себя. Она даже не посмотрела на него, просто отвернулась и медленно попятилась к стене склада, ноги ее подкосились, и она просто сползла в низ, прикрывая лицо окровавленными руками. Морган остался стоять возле бесформенной кучи мяса, что когда-то была Майком Слайтером — с протянутой рукой, глядя на свою жену, которая уже была бесконечно далеко.
— Видите, как всё просто? — раздался голос Штыря, нарушая тягучую, мучительную паузу. — Теперь вы — свои. А эти… — он махнул рукой в сторону оставшихся поселенцев, — пусть уходят…
— Как уходят? — растеряно спросил Морган, поднимая на Штыря затуманенный взгляд. Казалось, в этой фразе теплился последний, глупый проблеск надежды.
— Просто… уходят… — ответил Штырь, будто объясняя дураку прописные истины. В его голосе не было, ни раздражения, ни злорадства, только леденящая констатация факта. — Куда глаза глядят.
На Штыря уставились десятки пар глаз. Уцелевшие поселенцы — с немым, недоверчивым облегчением, смешанным с ужасом. Семеро новоявленных убийц — с непониманием.
— У них очень важная миссия… — Штырь сделал паузу, давая словам обрести нужный вес, — разнести по Пустоши весть о нашей победе. И если ты, Морган, — его слепое лицо повернулось в ту сторону, где сидел мужчина, — или кто-то из вас, — он обвёл «взглядом» всех семерых, — вдруг решит уйти… то в любом поселении, вас будет ждать петля или пуля. Ибо вы теперь для них— отродье. Чума. И мир, отныне, будет видеть в вас только это.
Морган шлёпнулся на задницу, как подкошенный. Прямо возле бесформенной, окровавленной кучи костей и мяса, что ещё недавно была Майком Слайтером. И завыл. Негромко, бессильно, царапая пальцами землю, смешанную с пеплом и чужой кровью. Он выл не по Майку, не по Лу. Он выл по себе. По тому последнему шагу, который они все вместе сделали несколько минут назад. По той тихой, спасительной мысли «сделаем вид, а потом убежим», которая оказалась мышеловкой, хлопнувшей раз и навсегда. Свобода была в шаге от них — стоило только всем, как один, остаться людьми. Но они выбрали жизнь ценой продажи собственной души, и оказались в капкане.
Тихий, стоявший чуть поодаль, насмешливо пнул его ботинком в бок, заставив вздрогнуть. Сколько их таких было… ревущих от жалости к самим себе. А через месяц будут отбирать хлеб у голодного ребёнка, обрекая его на смерть, и весело смеяться, запивая все это самогоном.
Тихий отвернулся и медленно пошёл к воротам, выпускать уходящих поселенцев, полы его плащя шлепали по голенищам сапог. Поселение «Солнечные Приливы» перестало существовать. Не потому, что его сожгли — он вспомнил не запароленный терминал управления турелями — а потому что беспечность, помноженная на веру в добро, дает только один результат — смерть.
А над площадью продолжал шипящее кружение профессор Гудфилс — единственный, кто ничего не понял и для кого ничего не изменилось. Последний свидетель мира, который пытались здесь построить, и который пал не от пуль, а от человеческой, беспечной, природы.