Нина Павловна всегда знала, как правильно. Правильно — это чтобы дети слушались, не перечили и, главное, не ссорились между собой.
Тридцать лет назад она вбила это в головы сыновьям, и те послушно кивали, даже когда внутри у них всё кипело.
Но сейчас, когда она объявила о своем решении, кипение достигло максимальной температуры.
Всё началось в обычный субботний вечер. Андрей и Екатерина, муж и жена, уже десять лет живущие в своей двушке на окраине города, собирались на семейный ужин к матери.
Андрей нервничал, перебирая галстуки, хотя работа его не обязывала носить галстуки вовсе.
— Кать, ты готова? Она сказала, дело важное, — крикнул он из спальни.
— Готова, — отозвалась Екатерина, застегивая пальто в прихожей. — Интересно, что на этот раз? Опять холодильник сломался или сосед сверху заливает?
Андрей только вздохнул. Он был младшим сыном, и груз ответственности за материнское благополучие всегда лежал на нем.
Старший, Дмитрий, был военным, человеком долга и чести, но человеком, который всегда находился далеко.
Сначала училище, потом гарнизоны, потом Северный флот. Мать говорила: «Дима — опора государства, а ты, Андрюша, опора для меня».
Квартира Нины Павловны пахла пирогами и старыми вещами. Сама она, подтянутая, с уложенными в строгую прическу седыми волосами, восседала во главе стола как генерал на совещании.
— Наконец-то, — сказала она вместо приветствия, целуя сына в щеку и сухо кивая Екатерине. — Садитесь, остынет.
Ужин проходил в напряженной атмосфере. Екатерина знала этот прием: сначала накормить, усыпить бдительность, а потом выложить козырную карту. И карта не заставила себя ждать.
— Я приняла решение, — сказала Нина Павловна, отодвигая тарелку с недоеденным пюре. — Я переезжаю.
Андрей переглянулся с женой.
— Куда, мам? — осторожно спросил он.
— В квартиру Димы. Он уезжает на новое место службы, на Дальний Восток, на три года. Квартира здесь, в городе, остаётся. Добрая, двухкомнатная, в центре. Чего мне тут одной в хрущевке маяться?
— А как же... — начал Андрей, но мать перебила его властным жестом.
— Дима — сын сознательный. Он понимает, что матери нужно достойное жилье. Там лифт, рядом поликлиника. Он уже дал добро.
— Дима же хотел оставить службу, — тихо заметила Екатерина, откладывая вилку.
Нина Павловна посмотрела на невестку так, будто та сказала неприличное слово.
— Катя, я не прошу твоего совета. Мы сами знаем, что и как. Я же ставлю вас в известность, потому что есть один нюанс.
Она сделала драматичную паузу, поправив салфетку.
— Квартира требует ремонта. Дима там почти не жил последние два года, казенный стиль, побелка да линолеум. Я хочу сделать там нормальный евроремонт. Заменить сантехнику, окна, кухню поставить современную.
— Мам, так это же замечательно, — осторожно произнес Андрей. — Дима, наверное, сам займется?
Нина Павловна вздохнула так тяжело, словно поднимала штангу.
— Дима военный, Андрей. Его жизнь — риск, командировки. У него двое детей от первого брака, алименты. Откуда у него лишние деньги? Он, между прочим, Родине служит, а не в офисе сидит. Он квартиру предоставил, а это самое главное.
Она перевела взгляд на сына, и в этом взгляде читалась непоколебимая уверенность в том, что сказанное ею — единственно верное.
— Поэтому ремонт делаешь ты, Андрюша.
В кухне повисла тишина. Екатерина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Андрей открыл рот, но не издал ни звука.
— В каком смысле — я? — наконец переспросил он.
— В прямом. Наймешь бригаду, проконтролируешь. Материалы купишь. Я уже прикинула: нужно около миллиона. Может, чуть больше.
— Мама, какой миллион? — Андрей даже привстал. — У нас с Катей ипотека. Мы за свою квартиру платим! У нас ребенок в школу собирается. Откуда у нас такие деньги?
Нина Павловна поджала губы. Ее лицо приобрело выражение оскорбленной святости.
— Андрей, я тебя растила, кормила, ночей не досыпала. Я отдала тебе лучшие годы. А теперь, когда мне нужна помощь, ты начинаешь считать? Дима не может, так ты обязан. Это вопрос совести. Или ты хочешь, чтобы я на старости лет в этой конуре мыкалась?
— Нина Павловна, — вмешалась Екатерина, стараясь говорить спокойно, но голос ее дрожал. — Мы не отказываемся помогать, но брать на себя полную стоимость ремонта чужой квартиры... Это неразумно. Почему Дмитрий не может взять кредит? Он же военный, у него льготные программы есть.
— Молчи, Катя! — глаза Нины Павловны сверкнули. — Ты вообще молчи! Ты в нашу семью вошла, так хоть уважай старших! Я не у тебя прошу, я у сына прошу!
— Мама, прекрати! — Андрей стукнул кулаком по столу, так что звякнули чашки. — Катя моя жена, и мы принимаем решения вместе. Я не понимаю логики. Почему я должен платить за ремонт квартиры, в которой жить будешь ты, а владельцем, по сути, является Дима? Ты хочешь въехать в его квартиру и сделать в ней ремонт за наши деньги? Что за абсурд? Пусть владелец и платит!
— Вообще-то, это семейное дело. Если ты такой расчетливый, считай это инвестицией в мое спокойствие. Я не хочу больше тут жить, — отрезала Нина Павловна.
Вечер закончился скандалом. Андрей с Катей ушли, не попрощавшись. Нина Павловна осталась сидеть в кухне одна, вытирая слезы платком, хотя слез, по правде говоря, было немного.
По дороге домой Катя молчала, сжимая ручку сумки. Андрей вел машину, глядя прямо перед собой.
— Ну и что ты думаешь? — спросила она наконец.
— А что я могу думать? — глухо ответил он. — Это мать.
— Это не ответ, Андрей.
— Я знаю. Но как ей отказать? Она старая, одна.
— Старая? Ей шестьдесят два. Она бегает на фитнес и ездит на экскурсии. Она не беспомощный инвалид, Андрей. Она манипулирует тобой и твоим братом.
— Димка тут ни при чем, он далеко.
— Вот именно! — Катя повернулась к нему всем телом. — Он далеко, он «служит Родине», он «не может». А ты тут, под боком, ты удобный. Ты всегда был удобным. Помнишь, когда мы свадьбу играли, она потребовала, чтобы мы купили шубу ей, потому что «она же мать жениха, должна выглядеть хорошо». Мы купили. Когда родился Глеб, она сказала, что ей нужен новый диван, потому что старый жесткий, а она будет приходить нянчиться с внуком. Мы купили диван. А теперь — миллион на ремонт квартиры старшего сына! До каких пор?
— Кать, не кипятись.
— Я не кипячусь, а хочу понять. Ты сам-то как считаешь, это справедливо?
Андрей молчал. Он не мог сказать «да», потому что внутри всё кипело от несправедливости.
Но и не мог сказать «нет», потому что слово «мать» для него было не просто словом, а целым миром, в котором он привык подчиняться. На следующее утро позвонил Дмитрий.
— Привет, брат, — голос у него был спокойный, чуть хрипловатый. — Мать звонила, плакала. Говорит, вы с Катей ей в помощи отказали.
Андрей, который сидел на кухне с чашкой остывшего кофе, едва не сломал кружку.
— Дима, ты серьезно? Она тебе всё в таком свете представила? А то, что она требует от меня миллион на ремонт твоей квартиры, сказала?
— Слышь, и что, что она моя? — усмехнулся Дмитрий. — Мать там будет жить, потому что у меня комфортно. А ты же в городе, рядом, можешь подсобить.
— Мне виднее? — Андрей повысил голос. — Слушай, а почему ты сам не вложишься?
— Андрей, ты чего? — голос Дмитрия стал жестче. — У меня семья, бывшая жена, дети. Я и так им помогаю. А мать — наша общая.
— То есть, у тебя семья, а у меня нет? У меня ипотека и ребенок!
— Не кричи. Я же не виноват, что ты ипотеку взял. Мог бы жить с матерью, копить. Сам выбрал.
— Я выбрал жениться и жить отдельно, да! И это нормально!
— Ладно, — голос Дмитрия стал ледяным. — Я тебе переведу сто тысяч. Это всё, что могу. Остальное — ты. Мать не железная, ей нужны нормальные условия. Не подведи.
И он повесил трубку. Андрей смотрел на экран телефона, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тяжелая злоба.
Сто тысяч? Это же капля в море. А мать, видимо, уже нарисовала в голове дизайн-проект.
Следующие две недели превратились в ад. Нина Павловна звонила по десять раз на дню.
То она «случайно» заехала в салон сантехники и присмотрела ванну за двести тысяч, то она нашла бригаду «своих проверенных таджиков», которые сделают всё за триста, но материалы, конечно, за счет заказчика.
Андрей пытался объяснять, что таких денег нет, но мать не слышала.
— Ты жадный, Андрей! — кричала она в трубку. — Я тебя родила, выкормила, а ты меня на старости лет в бетонной коробке оставить хочешь!
— Мама, я не оставляю! Я готов помочь, но не за свой счет целиком! Давай продадим бабушкину дачу, она уже три года пустует. Или твою квартиру?
— Ты еще хочешь все у меня отнять?! Квартиру свою я буду сдавать! — заходилась она в новом крике. — Это память о моей матери! Ты хочешь всё распродать, а меня в дом престарелых сдать!
Екатерина слышала эти разговоры из соседней комнаты. Она видела, как Андрей с каждым днем становится все мрачнее, как он плохо спит, как начал пить успокоительное.
Однажды вечером, уложив сына спать, Катя подошла к Андрею, который сидел за ноутбуком, делая вид, что работает.
— Андрей, нам нужно поговорить.
— Кать, не сейчас.
— Сейчас. Я больше не могу смотреть, как ты убиваешься.
Она села напротив, сложив руки на столе.
— Я обдумала всё. Давай спокойно, по фактам. Это квартира твоего брата. Мы вкладываем миллион в ремонт чужой квартиры. Это не актив, а расход. Нужно уговорить твою мать продать свою квартиру...
— Она не продаст свою, сказала, что сдавать будет, — буркнул Андрей.
— Ага, сдавать. Чтобы получать пятнадцать тысяч и жить в центре в отремонтированной двушке. За наш счет. Андрей, ты слышишь, как это звучит?
Он молчал, но по его лицу Катя видела, что он всё понимает.
— Я предлагаю следующее, — твердо сказала Катя. — Мы выделяем сумму, которая нам не навредит. Скажем, двести тысяч. Это максимум. И говорим: это наш вклад. Остальное пусть ищут. Дима пусть подключается, мать пусть продает дачу или свою квартиру, если хочет ремонт. Мы не обязаны тянуть всё на себе.
— Она скажет, что я предатель.
— Она уже говорит, — возразила Катя. — Но разница в том, что сейчас ты будешь предателем с двумястами тысяч в кармане, а не с пустым и с чувством вины, что ты не дал миллион, которого у нас нет.
Андрей поднял на нее глаза.
— А если она откажется?
— Тогда она откажется от помощи вообще. И это будет ее выбор. Ты предложил, ты дал, что мог. Ты не обязан разрушать свою семью ради прихоти матери.
Разговор был тяжелым. Андрей долго ходил по квартире, курил на балконе, хотя бросил год назад, но в конце концов он кивнул.
На следующий день мужчина собрался с духом и поехал к матери. Нина Павловна встретила его в начищенной кухне, где уже лежали образцы обоев и плитки. Андрей понял, что она уже всё решила, и это придало ему решительности.
— Мам, садись, поговорим.
— Ну наконец-то, — она уселась, сложив руки на груди. — Принес деньги?
— Принес не деньги, а предложение. Мы с Катей обсудили.
— Опять Катя, — скривилась Нина Павловна. — Что она там насоветовала?
— Она посоветовала не разорять нашу семью. Мам, я подготовил смету. Без фанатизма, нормальный косметический ремонт с заменой сантехники и окон можно сделать за пятьсот тысяч. Я нашел ребят, они проверенные. Я готов взять на себя половину — двести пятьдесят тысяч.
— Половину? — глаза Нины Павловны округлились. — А где остальное взять?
— Остальное — это либо ты, мама, либо Дима. Я с ним говорил, он обещал перевести сто. Значит, сто пятьдесят — твоя доля. Или продаем дачу, или ты берешь потребительский кредит.
— Чтобы я в мои годы влезала в кредиты?! — Нина Павловна вскочила. — Ты с ума сошел! Дима военный, у него денег нет, ты это знаешь! А я пенсионерка! Мне кредит не дадут!
— Тогда делаем ремонт на триста пятьдесят. Без дизайнерской плитки и ванны из Италии. Всё по-нормальному, добротно. Я свою долю даю. Двести пятьдесят тысяч.
— Ты что, торгуешься со мной? Как на базаре?! — закричала она. — Я тебе жизнь дала, а ты мне копейки отсчитываешь! Ты посмотри, как люди живут! У Ларисы из пятого подъезда сын золотую ручку на двери поставил матери! А ты мне — двести пятьдесят!
— Мама, у Ларисы из пятого подъезда сын — владелец сети магазинов, а я простой инженер. И у него нет ипотеки на тридцать лет. И он, между прочим, не платит за ремонт квартиры своего брата, — Андрей старался говорить спокойно, но голос его дрожал. — Это мое последнее слово. Либо мы делаем ремонт по уму, в складчину, либо я не участвую вообще. Потому что я не могу рисковать благополучием своей семьи.
Слово «семья» подействовало на Нину Павловну не так, как ожидалось. Она не смягчилась, а, наоборот, впала в истерику.
— Ты своей семьей прикрываешься! А я тебе не мать, да? Я для тебя никто?! Да будь ты проклят с такой благодарностью!
Она заплакала, но в этих слезах Андрей уже не видел боли — только злость и обиду от того, что привычный механизм управления дал сбой.
Сын, который всегда был послушным, вдруг начал устанавливать границы. Андрей встал.
— Мама, я люблю тебя. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, но жертвовать своим комфортом не стану. Если передумаешь — звони. Моё предложение остается в силе.
Он вышел, оставив мать в окружении образцов плитки и каталогов дорогой сантехники.
Домой мужчина вернулся опустошенным, но с чувством странного облегчения. Катя молча обняла его.
Они не говорили об этом весь вечер, только поужинали и посмотрели фильм, который уже давно хотели посмотреть.
Тишина длилась три дня. Нина Павловна не звонила. Андрей несколько раз порывался набрать ей сам, но Катя мягко, но твердо останавливала его.
— Дай ей время переварить. Если ты сейчас позвонишь, она решит, что ты сдался.
На четвертый день позвонил Дмитрий. На этот раз его голос был не командирским, а скорее удивленным.
— Андрей, ты что там устроил? Мать рыдает в трубку, говорит, ты от нее отказался.
— Дима, не начинай. Я предложил конкретные условия. Ты переводишь сто, я двести пятьдесят, мать либо продает дачу, либо вносит свою часть. Или мы делаем ремонт на триста пятьдесят. Я даже согласен, чтобы мои двести пятьдесят пошли на всё, а ты свои сто добавляешь к ним, и мы делаем всё качественно, но без излишеств. Это реальные деньги.
В трубке повисла пауза. Дмитрий вздохнул.
— Слушай, я узнавал насчет дачи. Мать ни в какую не хочет её продавать. Говорит, это память. А кредит ей не дадут, ей семьдесят скоро.
— Шестьдесят два, — поправил Андрей. — И дача стоит около двух миллионов. Она может продать ее, сделать ремонт, и еще останется. Но она не хочет, потому что это ее финансы. Она хочет, чтобы тратили мы.
— Ну а что делать? — голос Дмитрия звучал растерянно. — Она же старая.
— Дима, ей шестьдесят два. Она в горы ездит. Это не возраст дряхлости, это возраст манипуляции. Я больше не могу. Я переведу ей двести пятьдесят на карту в пятницу. И скажу, что это всё. Дальше — сама. Если она начнет ремонт, я помогу организовать бригаду, проконтролирую. Но больше ни копейки.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
Дмитрий помолчал, потом неожиданно сказал:
— А знаешь, я, наверное, пришлю двести вместо ста. Скинемся по двести пятьдесят, чтобы потом она не говорила, что один хороший, а другой плохой.
Андрей удивился. Это было неожиданно. Дмитрий, который всегда был «защитником Родины» и дистанцировался от бытовых проблем, вдруг предложил паритет.
— Ты чего, Дима? — осторожно спросил он.
— А того, — голос брата стал жестче. — Мне мать тоже названивает, говорит, что ты жмот и Катя тебя обработала. Я ей сказал, что мы оба жмоты, раз так. Пусть знает, что я теперь тоже не безграничный ресурс. Надоело. Я Родине служу, а не личному бюджету матери.
Андрей не мог поверить своим ушам. Это был тот самый Дима, который двадцать лет назад, уезжая в училище, сказал: «Ты, Андрюха, за мать отвечаешь»?
Видимо, жизнь на флоте научила его не только ходить в море, но и ценить свои деньги.
— Тогда договорились, — сказал Андрей. — По двести пятьдесят. Я на следующей неделе начинаю с бригадой переговоры. Но пусть мать поймет: это максимум. Если она захочет золотые унитазы — пусть сама доплачивает.
В пятницу Андрей перевел деньги. Дмитрий перевел свои двумя днями позже, прислав смс: «Отправляю. Пусть делает. Но больше ни рубля. Ты, главное, контролируй, чтобы не накупила того, что не нужно».
Когда Андрей приехал к матери с отчетом, Нина Павловна была непривычно тиха.
Она сидела на кухне, перед ней лежал листок бумаги с расчетами, сделанными её рукой.
— Пятьсот тысяч, — сказала она сухо. — Это же не евроремонт, Андрей. Это так, косметика.
— Мама, на пятьсот тысяч можно сделать очень приличный ремонт. Окна, двери, сантехника нормальная, стяжка, обои. Всё будет хорошо. Плитку я выбрал, образцы привез.
— Какую плитку? — оживилась она.
— В ванную — светло-серую, матовую. Немецкую, недорогую, но качественную. Смесители — чешские. Я всё проверил.
Нина Павловна поджала губы. Ей явно хотелось возразить, сказать, что всё это не то, что она хотела, но мать видела решимость сына и понимала, что если сейчас начнет торговаться, он может развернуться и уйти.
— Ладно, — выдавила она. — Но в коридоре я хочу встроенный шкаф. И чтобы светодиодная подсветка была.
— Будет шкаф, — вздохнул Андрей. — Простенький, но удобный. Подсветку сделаем.
Они замолчали. Нина Павловна смотрела в окно, Андрей — на свои руки.
— Мам, — тихо сказал он. — Ты хоть понимаешь, что я не из жадности? У нас Глебу скоро в первый класс. Форма, учебники, секции и ипотека. Если бы я отдал миллион, мы бы просто не выжили.
Нина Павловна не повернулась.
— Понимаю, — сказала она после долгой паузы. — Но ты мог бы иначе со мной поговорить. Не ставить ультиматумы. Я тебя мать или нет?
— Мать, — согласился Андрей. — Но я тебе не враг. И Катя не враг. Ты же нас совсем не слышишь. Ты слышишь только себя.
Она резко обернулась, чтобы возразить, но встретилась взглядом с сыном и вдруг... не сказала ничего.
В её глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. Может быть, впервые за многие годы она усомнилась в своей правоте.
— Я хочу, чтобы у меня было красиво, — наконец сказала женщина почти жалобно. — Всю жизнь в коммуналках, потом в хрущевке. А теперь Дима квартиру дал. Я хочу, как у людей.
— Будет красиво, — пообещал Андрей. — Не золотое, зато свое, родное. И без долгов.
Он подошел к ней и обнял. Нина Павловна сначала напряглась, потом всхлипнула и уткнулась ему в плечо.
— Ты упрямый, как отец, — пробормотала она.
— В тебя, — усмехнулся Андрей.
Ремонт длился три месяца. Андрей приезжал каждый день после работы, ругался с прорабами, решал вопросы с доставкой, улаживал конфликты между матерью и бригадиром, который никак не мог угодить ее меняющимся вкусам.
Нина Павловна сначала пыталась диктовать свои условия, требовала переделать уже сделанное, но Андрей был непреклонен.
Он установил правило: любые изменения — за дополнительную плату. Когда мать захотела поменять ламинат на паркетную доску, он спокойно сказал: «Паркетная доска дороже на сорок тысяч. Либо ты доплачиваешь, либо остается ламинат».
Денег на доплату не нашлось, и ламинат остался. Дмитрий звонил раз в неделю, интересовался процессом, но не вникал.
Единственное, что он сказал: «Сделайте так, чтобы она потом не ныла. А то я от нее устал больше, чем от боевых дежурств».
Когда ремонт подошел к концу, квартира преобразилась. Чистые стены, новая сантехника, светлая кухня с современным гарнитуром.
Не евроремонт с картинки, но уютное, добротное жилье. Нина Павловна ходила по комнатам, трогала стены, заглядывала в шкафчики. Она молчала, но Андрей видел, что мать довольна.
— Ну как, мама? — спросил он, когда они остались вдвоем на кухне.
— Ничего, — сказала она сдержанно. — Сойдет.
А потом добавила, глядя в сторону:
— Спасибо.
Это слово далось ей нелегко. Андрей почувствовал, как тяжелый камень свалился с плеч.
— На здоровье, мам.
— И Кате передай... — она запнулась. — Передай, что я ей... ну, не сержусь. Хотя она, конечно, тебя настраивала.
— Мама, — устало сказал Андрей. — Катя защищала нашу семью. Как ты когда-то защищала нас с Димкой. Она не враг.
Нина Павловна ничего не ответила, но и не стала спорить. Переезд прошел спокойно.
Нина Павловна обживалась на новом месте, раскладывала вещи, вешала шторы. Соседям она говорила, что ремонт делали сыновья, оба вложились, и Андрей сам всё организовал. Гордость в ее голосе была неподдельной.
Андрей с Катей приехали на новоселье через две недели. Глеб бегал по комнатам, восхищаясь новой квартирой.
Нина Павловна, надев новое платье, которое, видимо, купила специально к этому дню, накрыла стол.
За ужином она не сказала ни одного колкого слова в адрес Кати. Наоборот, даже спросила у нее рецепт салата, который та принесла.
Вечером, когда они уже собирались уходить, Нина Павловна остановила сына в прихожей.
— Андрей, — тихо сказала она. — Я тут подумала... Дача пустует. Может, вы с Катей на лето будете туда ездить? Глебу полезно.
Андрей удивленно поднял брови.
— Спасибо, мама, — сказал он. — Мы подумаем.
По дороге домой Катя молчала, но Андрей чувствовал, что она улыбается.
— Она предложила нам дачу, — сказал он.
— Я слышала, — ответила Катя. — Ты как считаешь, это надолго?
— Не знаю, — честно сказал Андрей. — Но хотя бы на это лето. Потом видно будет.
Он взял ее за руку. В машине играло радио, за окнами мелькали огни города. Андрей чувствовал усталость, но это была хорошая усталость.
Ему удалось невозможное: он не разругался с матерью, не потерял семью и не разорился.
Цена оказалась высокой — нервы, время, двести пятьдесят тысяч рублей, — но границы были установлены.
— Знаешь, — сказал он Кате. — Я только сейчас понял одну вещь.
— Какую?
— Что всю жизнь я думал, что если скажу матери «нет», она перестанет меня любить. А сегодня я сказал «нет» несколько раз. И ничего. Она даже дачу предложила.
Катя сжала его руку.
— Любовь — это не когда ты безотказный банкомат, Андрей. Любовь — это когда тебя ценят даже с твоими отказами.
— Мудро, — усмехнулся он. — Катя, ты у меня мудрая.
— Я просто устала быть дойной коровой для твоей мамы, — сказала она устало.
Они въехали во двор своего дома. Глеб уже спал на заднем сиденье, прижавшись к мягкой игрушке.
Андрей заглушил двигатель, и на минуту они остались в тишине, глядя на окна своей квартиры.
— А дача — это хорошо, — сказала Катя. — Глебу воздух нужен. И нам отдохнуть бы не помешало.
— Тогда договорились, — Андрей поцеловал ее в щеку. — Этим летом — на дачу.
Он не знал, сколько продлится это перемирие. Нина Павловна была непредсказуема, и в любой момент могла найти новый повод для претензий.
Но сейчас, в эту минуту, всё было хорошо. А остальное — как говорится, разберемся.
Главное было сделано: он перестал быть тем покладистым мальчиком, который боялся сказать «нет», и стал мужчиной, который умеет защищать не только свою мать, но и свою жену, и своего сына.
И если для того, чтобы это понять, понадобилась ссора из-за квартиры брата и ремонта, значит, все было не зря.