Я предупредила коллег ещё на этапе записи.
— Девочки, завтра ко мне записалась клиентка. Держитесь.
— А что такое?
— Я ещё не знаю. Но я знаю, что будет тяжело.
У меня на клиентов нюх. Как у собаки на взрывчатку. Я по голосу в телефоне определяю: сейчас придёт женщина, которая вынесет мне мозг через носоглотку.
Она пришла на следующий день.
Я увидела её через стеклянную дверь. Женщина. 47 лет. Вес — как у среднего внедорожника. Идёт уверенно, как крейсер «Аврора» на параде. В руках — пакет из Пятерочки. В пакете — огромная коробка конфет и бутылка игристого. Не просекко, не шампанское. Игристое. Самое народное.
Она заходит, ставит пакет на ресепшен, смотрит на админа:
— Тащи бокалы, милая. Звезда пришла.
Админ замерла. Я замерла. Коллеги в соседнем кабинете замерли.
— Я сказала — тащи! — повторила она голосом, который не терпит возражений.
Админ принесла бокалы. Клиентка разлила игристое, пододвинула мне:
— Ну, за знакомство, мать.
Я взяла. Потому что с такими не спорят. С такими пьют. Иначе они выпьют тебя.
Мы зашли в кабинет. Я села за свой стол, достала инструменты. Она устроилась в кресле, закинула ногу на ногу, отхлебнула игристого и выдала:
— Ну чё, начнём экзекуцию? Только имей в виду: я — баба громкая. Пусть все слышат, кто к ним пришёл. Звезда не обязана себя ограничивать.
И началось.
Она не говорила. Она вещала. Голосом, который пробивал стены. Я делала ей маникюр, а казалось, что я сижу на концерте группы «Ленинград» на первой линии, без берушей.
— Три мужа у меня было, — орала она. — Первый — козёл. Второй — козёл редкостный. Третий — вообще мудозвон. Но я их всех пережила, мать их. Теперь они где? А я вот! Вся в шоколаде! Ну и в конфетах, — она кивнула на коробку, из которой уже успела вытащить три штуки. — Будешь?
Я отказалась. Она пожала плечами и отправила четвёртую в рот.
— Я, кстати, красиво оделась! — она вытянула ногу, демонстрируя босоножки. — Выхожу в люди, понимаешь. Не каждая баба моего веса так может собраться. Это надо уметь. Это талант. У меня три мужа было, я знаю, о чём говорю.
Я молчала. Я научилась молчать с такими клиентами ещё на втором году работы. Молчание — это броня. Если начнёшь отвечать — она сожрёт тебя и даже не подавится.
— Мне нужен мужик, — заявила она, переходя к главному. — Стабильный доход. Поняла? Мужик с деньгами. Потому что без денег — это х*йло. Извините за выражение, мать, но правда глаза режет. Я не для того столько лет жила, чтобы на каких-то нищебродов время тратить.
Она сделала ещё глоток.
— Но деньги — это не главное. Главное — родственная душа, — добавила она, и я чуть не подавилась воздухом от такого поворота. — Чтобы душу понимал. И помогал финансово. Это база.
— А т*ахать меня, — тут её голос стал ещё громче, если такое вообще возможно, — должны только молодые парни. До тридцати лет. Слышишь? До тридцати! Потому что мужики за сорок — это... ну ты видела яйца? Седина на них! Это мерзко! Как с таким можно т*ахаться вообще?
Коллеги за стеной издали звук, похожий на всхлип.
Я обрабатывала её ногти. Аккуратно, чтобы не вздрогнуть. Мне казалось, что если я сейчас ошибусь — она встанет и начнёт читать лекцию о том, как правильно делать маникюр, потому что у неё три мужа и она в теме.
— Я, кстати, в монастыре жила, — сказала она, и это было настолько неожиданно, что я всё-таки вздрогнула.
— Да-да, в монастыре. Два месяца. Там хорошо, спокойно. Бабки там все такие, знаешь, тихие, смиренные. А я — нет. Меня оттуда попросили, — она заржала. — Сказали: «Вы, Светлана Ивановна, слишком громкая для бога». А я им: «Бог рассудит, кто громче!»
Она залпом допила бокал и посмотрела на меня.
— Ты чего молчишь? Давай, отвечай. А то я тут одна базарю, как на митинге.
Я улыбнулась.
— Я слушаю.
— И правильно делаешь. Потому что я интересно рассказываю. Мне все говорят — ты, Света, интересно рассказываешь. Потому что у меня жизнь была. Ты, я смотрю, ещё молодая. Сколько тебе?
— Сорок один.
— О, золотой возраст. Баба в соку. А ипотека есть?
— Есть.
— Ипотека — это рабство, — сказала она тоном, который не терпит возражений. — Я вот живу без ипотеки. Снимаю. И кайфую. Потому что надо жить здесь и сейчас, а не работать на банк. Ты зря время тратишь, ходя на работу по графику. Надо жить полной жизнью. Деньги сейчас ничего не стоят, мир катится в тартарары, а мы тут — ипотеки, работы... Долбо*бы мы все, — резюмировала она.
Я промолчала. Потому что спорить с человеком, который два месяца жил в монастыре, трижды выходил замуж, требует молодых парней до тридцати и пьет игристое во время процедуры — бессмысленно. Это всё равно что спорить с ураганом.
— Но ты, — она вдруг перешла на почти ласковый тон, — ты супер мастер. Я смотрю на твои руки, на работу... Ты очень дорогая женщина. Понимаешь? Не каждый мастер осмелится ставить такие цены. А ты можешь. Потому что сила в руках. Моя подруга в другом салоне делает ногти за тысячу двести, так у неё клиенты как грибы после дождя. А ты... ты для тех, кто понимает. Для элиты.
Она кивнула на свои ногти.
— Мне жалко отдавать деньги салону. А тебе — нет. Потому что ты лучшая. Хоть и очень дорого. Но это и должно дорого стоить. Это понятно.
Я кивнула. Мне было жарко. У меня уже полтора часа звенело в ушах. Она рассказывала о мировых проблемах, о том, о том, что доллар будет по двести, а потом по триста, а потом «все мы будем в одной лодке, а лодка эта — пи*дец».
— Я пойду покурю, — сказала она, резко оборвав монолог о судьбах мира. — И бухлишка ещё возьму. Ты пока тут не скучай.
Она вышла. В коридоре я услышала, как она говорит администратору: «Наливай, милая, звезда отдыхает».
Дверь в мой кабинет открылась. Заглянула коллега. Лицо у неё было как у человека, который только что вернулся с войны.
— Ты как?
— Я пью, — сказала я, поднимая бокал.
— Я слышала про яйца с сединой. Я теперь это никогда не забуду.
— Иди, — сказала я. — Спасайся. Мне ещё педикюр делать.
Она вернулась через десять минут. С новым бокалом. И новым заходом.
— Так на чём мы остановились? А, на мужиках. Так вот, молодые парни — это святое. Ты посмотри на этих, за сорок — у них уже всё, понимаешь? И в голове, и в штанах. А молодой — он голодный, он хочет, он старается. Им не надо платить, они сами готовы. Это же инстинкт, мать его.
Я перешла к педикюру. Её ноги были... основательными. Я работала молча, стараясь не слушать, но слушала. Потому что отключиться было невозможно. Её голос проникал сквозь вату, сквозь беруши, сквозь бетонную стену.
— Мне вот интересно, — она наклонилась ко мне, — ты замужем?
— Да.
— И как? Тра*ает?
— Светлана Ивановна, — сказала я осторожно, — это личное.
— А что личное? Всё личное — оно же и есть самое важное. Если не тра*ает — беги. Я вот от первого сбежала, потому что не тра*ал. От второго — потому что тра*ал, но не так. А от третьего — потому что я ему надоела. Ну и х*й с ним.
Она откинулась в кресле.
— Мне сейчас нужен мужик для души. Понимаешь? Чтобы мы сидели, разговаривали, вино пили. И чтобы молодой. И с деньгами. И чтобы любил. Это же нормальные требования, да? Я не много хочу.
Я кивнула. У меня уже не было сил даже на улыбку.
— Ты знаешь, — сказала она вдруг, — я тебе завидую немного.
— Мне? — удивилась я.
— Тебе. Ты — мастер. Ты руками делаешь. Это сила. Я вот ничего не умею. Только мужиков тра*ать да языком молоть. Но языком я, знаешь, как могу! — она заржала. — Меня все боятся. Потому что я правду режу. Я как скальпель. Острый.
Она допила очередной бокал.
— Ну что, скоро там?
— Ещё минут сорок.
— О, долго. Ну ничего, я потерплю. Ты главное — делай красиво. Я люблю красиво. Я вообще красивая женщина, да?
Я снова кивнула.
— Знаешь, а ведь я могла бы быть тобой. Или твоей коллегой. Но я выбрала путь свободной женщины. Я не хочу работать по графику. Я хочу жить. Понимаешь? Жить! А не существовать.
Она выдержала паузу, которая длилась ровно три секунды.
— Ты, кстати, сколько за маникюр берёшь?
Я назвала цену.
— Ого! Дорого! Но ты того стоишь. Я же говорю — ты дорогая женщина. Такие, как мы, должны дорого стоить. А то эти мужики расслабятся совсем. Думают, что бабы — это так, бесплатно. А мы — нет. Мы — бриллианты, мать их.
В кабинет постучали. Заглянула админ.
— Светлана Ивановна, у нас салон закрывается.
— И что? — клиентка посмотрела на неё так, будто та сказала что-то неприличное. — Звезда не может закончить? Подождёте.
Админ ретировалась. Я взглянула на часы. Мой рабочий день закончился сорок минут назад. У меня был план: прийти домой, упасть на диван, включить сериал, выключить мозг. Но вместо этого я сидела с пилочкой в руке и слушала о том, как «деньги — это пыль, главное — это душа, но без денег душа не выживет».
— Ты, главное, не переживай, — сказала она, заметив мой взгляд на часы. — Я сейчас допью и пойду. Ещё одно дело есть, к подруге заскочить надо. А то она там без меня, наверное, скисла.
Время шло, все процедуры были давно выполнены, но Светлана Ивановна ещё долго рассказала об устройстве мира.
Она допила. Встала. Прошлась по кабинету, разглядывая мои инструменты, мои лаки, мои дипломы на стене.
— Хорошо тут у тебя. Уютно. Прям как дома.
— Спасибо.
— Я к тебе ещё приду. Ты классная. И руки у тебя золотые. И цена, конечно, кусается, но я переживу. Для такой красоты — переживу.
Она направилась к выходу, но у двери остановилась.
— Слушай, а как ты думаешь, мне идёт красный?
— Очень, — сказала я. Потому что это было правдой. И потому что я хотела, чтобы она наконец ушла.
— Я знаю. Мне все говорят. Потому что я — огонь.
Она вышла. Я услышала, как она сказала админу: «Пока, милая, целую, звезда улетает».
Дверь за ней закрылась.
Я сидела в кресле и смотрела на пустой бокал. На коробку конфет, от которой осталась половина. На бутылку игристого, которая была допита до дна.
Вошла коллега.
— Она ушла?
— Ушла.
— Ты как?
— Мне нужна реабилитация. Санаторий. Три года тишины.
— Она про яйца с сединой рассказывала?
— Да.
— Я теперь никогда не смогу смотреть на мужчин старше сорока.
— Привыкнешь, — сказала я. — Я вот теперь, наверное, тоже привыкну.
Я собрала инструменты. Выключила лампу. Вышла из кабинета.
Админ смотрела на меня с жалостью.
— Оль, она на следующую неделю просится.
— Запиши.
— Ты уверена?
— Она права. Я дорогая женщина. Пусть приходит.
Я вышла на улицу. Вдохнула свежий воздух. В голове всё ещё звучал её голос. «Тра*ать меня должны молодые парни до тридцати... Седина на яйцах — это мерзко... Ты очень дорогая женщина... Доллар скачет… Деньги грязь, надо для души… Мужик должен быть с деньгами...»
Я улыбнулась. Потому что если не улыбаться — можно сойти с ума.
И пошла домой. Смотреть сериал. И молчать.
Хотя бы час.
Пишу пока пишется