Все главы здесь
Глава 91
Бабка Лукерья мешала отвар медленно, не глядя в котелок — руки сами знали, что делать. А мысли шли своим чередом, тяжелые, неспешные, как осенний дождь за окном. Куда торопиться? И так все ясно.
«Ить рано…» — была главная мысль повитухи.
Лукерья сжала губы, глаза чуть прищурила — будто слушала то, чего никто не слышал.
То, что рано, — поняла сразу, еще когда живот в сарафане увидела — не по величине даже, а по тому, как он стоял. А как подняла Катя сарафан, оголила пузо — кожа натянута была так, будто и не рано вовсе.
Двойню бабка видала не раз, не первый десяток лет повивала, а страшно подумать какой! Знала: двойные — они и вправду раньше просятся. Да только не так. В памяти всплыло лицо первой двойни — крошечные ручки, ножки… волосики.
«Ить рано, но не так…» — подумала Лукерья и сама себе кивнула.
И вдруг вспомнилось ей, когда была у них свадьба. Картинки побежали сами собой, хотя и не довелось Лукерье побывать на той гулянке.
Она увидела и даже услышала, как гармошка визжала, как девки Катю под руки вели, как она шла — тонкая еще, легкая. Невеста. Красивая, ладная, коса толстая, длинная, лицо белое, брови черные вразлет, грудь высокая.
«Однако ж до весны надобно ходить… — подумала теперь. — А ты к зиме рожашь. Не Степкины робяты».
Мысль эта была как заноза. Но Лукерья тут же оборвала ее в себе, резко, сердито.
«Не мое дело. Не мое. Чевой я! Не Зинка звонарька, поди ж!»
Поначалу она и в мыслях не держала кому бы то ни было сказать то, что поняла. Ни Дарье, ни Лизе, ни, тем паче, мужику. Ее дело — руками помочь, отварами, молитвами. А чужие грехи — не ей разбирать. Было и было. Сами знают.
«Пущай самя разберутси, — твердо сказала она про себя. — Коль жива останетси».
Вот только, глянув на Катю — на лицо серое, на губы посиневшие, на пот, блестящий на висках, — Лукерья почувствовала, как внутри у нее что-то тяжело оседает.
Холодок пробежал по спине, сердце сжалось, дыхание перехватило.
«Не жилица…»
Она не сказала этого вслух. Даже себе не позволила договорить мысль до конца. Только сильнее сжала губы, перекрестилась украдкой и подбросила дров в печь.
«Робят надо спасать. Хочь бы робят. А там — как Господь управить».
И, оттолкнув от себя все лишнее — догадки, воспоминания, пересуды людские, — бабка Лукерья снова стала бабкой Лукерьей: строгой, нужной, последней надеждой в этой тесной, жаркой хате.
Степан вошел в хату с ведром, с которого по полу сразу потянулась тонкая дорожка воды. Он поставил его у порога, не глядя, и шагнул дальше — туда, где на кровати лежала Катя.
— Катенька… — вырвалось у него само, хрипло, будто горло перехватило. — Лебедушка моя…
Он уже сделал шаг, готовый кинуться к ней, припасть, взять за руку — хоть за край рубахи ухватиться, лишь бы быть рядом, лишь бы она почувствовала, что он тут.
Но бабка Лукерья не дала. Она подскочила, как молодуха, ухватила его за локоть крепкой, сухой рукой — так, что Степану даже стало больно.
— А ну, Степка, пошел-ка вон отседова, — рявкнула она, не понижая голоса. — Ты откель взялси? Чевой тут шастаешь?
К Тишке давай! А ну! Неча тут мужику делать. Жди тама.
Голос у нее был такой, что ослушаться было невозможно. Не крик даже — приказ.
Степан сник в одну секунду. Плечи опустились, взгляд погас. Он хотел что-то сказать — да слова не нашли дороги.
Но прежде чем выйти, он все же успел глянуть на Катю.
И этого взгляда ему хватило.
Он понял: худо. Не просто трудно — худо по-настоящему.
Он вышел, прикрыв за собой дверь осторожно, будто боялся лишним звуком навредить. Постоял на пороге, будто забыв, зачем вышел, потом снова вошел тихонько и окликнул:
— Насть… Насть, выдь-ка со мной.
Настя исподтишка глянула на бабку, та сделала вид, что не слышала, вышла следом, так же тихо, глаза у нее были красные, губы дрожали, но держалась она прямо.
Степан глянул на нее — и не стал ходить вокруг да около.
— Как Катя? — спросил он глухо. — Нешто помреть?
Последнее слово далось с великим трудом.
Настя не сразу ответила. Смотрела куда-то мимо, на мокрую землю, на дождь, который все сильнее стучал по крыше.
Потом сказала — просто, без жалости и без утешений:
— А ты нешто думал, простое енто дело — робят рожать?
Непростое, Степа. Иной раз баба и ден, и ночь маетси. От так.
Она подняла на него глаза.
— Иди-ка ты лучша… — кивнула в сторону хаты деда. — Сиди тама! Как усе случитси— так я тебе сразу и скажу.
И отвернулась, давая понять: больше слов сейчас не будет.
А Степан остался стоять на крыльце — с пустыми руками, с полным сердцем и с таким страхом внутри, какого он еще в жизни не знал.
Он не мог двинуться — словно тяжелый камень давил на все тело.
Настя тихо вернулась в хату. Дверь за спиной прикрыла не сразу — будто боялась, что звук хлопка что-то нарушит. В горнице по-прежнему стоял тяжелый, горячий дух: пот, травяной отвар и еще что-то. Через время Настя вспомнит этот запах — запах смерти…
И он навсегда останется в памяти, как знак, что жизнь и смерть рядом.
Катя лежала все так же неподвижно. Лицо серое, губы пересохшие, волосы прилипли ко лбу и вискам, будто ее только что вытащили из воды. Грудь поднималась редко, неровно.
Бабка Лукерья стояла рядом, нагнувшись. Она не суетилась — смотрела внимательно, долго, так, как смотрят на скотину перед убоем или на больного, о котором все уже поняли. Не жилица.
Каждое движение руки повитухи было точным, каждое дыхание — рассчитанным.
Она выпрямилась и глянула на Настю.
— Пора, — сказала коротко. —
Слышь-ко, Лиза. У Степана не спрошаю — сама знашь пошто. У тебя спрошаю. Ежеля ничевой не буду чичас делать — помруть и робяты, и Катя. Начну дело — робят точно спасу. Чевой выбирашь? Ты бабка им. Степка — никто. Сама знашь лучша мене.
Слова Лукерьи сразу упали в хату как камень.
Лиза отшатнулась от бабки. Хотелось орать: «Откуда знашь, а ну замолчи!»
Но вместо этого Лиза упала на колени около Кати:
— Да как жа… да как жа, доченька моя? Да чевой жа делать?
Лиза вдруг вскинулась, поползла до бабки на коленях, зашлась в голосе:
— Матушки-и-и… да как жа робят достанешь? Она жа не в себе! Дитятко мое… да ты ж глянь на яе, бабушка… Луша. Господи-я-я…
Она снова рванулась к Кате, кинулась к ее лицу, исцеловала, к рукам… Потом легла на дочь, будто пытаясь заслонить собой.
Бабка Лукерья шагнула вперед, схватила Лизу за плечо — крепко, больно, так, что та ахнула. Наклонилась к самому лицу и прошипела, не повышая голоса, но так, что каждое слово резало:
— А ты, — сказала она тихо, — коль орать тут будешь — пойди вон отседова.
Она чуть ослабила пальцы.
— А коль помогать пришла — смолкни. И делай чевой велять. Понямши?
Лиза замерла. Лицо побелело, губы задрожали, но голос пропал. Она только часто закивала, глотая слезы, как воду.
Бабка отпустила ее так же резко, как схватила, и уже другим тоном, деловым, сухим, повернувшись к Насте, сказала:
— Ты — со мной. Чичас робят вызволять станем.
Настя кивнула, сердце забилось быстрее — впереди было самое трудное и страшное.
Поддержка автора здесь
Продолжение
Татьяна Алимова