Лето в деревне всегда пахло скошенной травой и парным молоком, но в ту ночь воздух стал тяжёлым, словно сырая земля. Нам с сестрой было по тринадцать — возраст, когда за бравадой скрывается липкий, первобытный страх. Мы сидели у затухающего костра, и искры взлетали в угольно-чёрное небо, как души, пытающиеся спастись от тьмы леса.
Вдруг из чащи, где деревья сплетались в уродливые узлы, соткалась тень. Она не шла — она плавно скользила по высокой траве. Когда силуэт вошёл в круг света, мы узнали его. Это был Васька, местный смутьян из соседнего села. Но что-то в его облике было не так: кожа казалась серой, как пепел, а глаза отражали пламя костра как-то безжизненно, не мигая.
— Что, мелюзга, — его голос прозвучал глухо, будто он говорил из глубокого колодца. — Кровь в жилах застыла от сказок? А слабо пойти туда, где сказки оживают? На старый погост...
Мы переглянулись. О старом кладбище шептались только вполголоса. Говорили, что земля там не принимает мертвецов, и они бродят среди покосившихся крестов в поисках тепла живых тел. Но под ледяным, насмешливым взглядом Васьки отступить было невозможно.
Мы шли гуськом. Тишина была неестественной: не стрекотали цикады, не ухала сова. Слышно было лишь наше прерывистое дыхание и странный звук шагов Васьки — мягкий, хлюпающий, будто он шёл босиком по болоту, хотя на нём были старые ботинки.
Когда показались первые могильные плиты, луна скрылась за рваными тучами. Васька шёл впереди, не разбирая дороги, прямо через заросли крапивы и колючек, но даже не морщился. Он ориентировался в этой тьме так, словно сам был её частью.
«Смотрите...» — прошептал кто-то из ребят.
Впереди, между облезлых железных оград, запульсировал свет. Гнилостный, мертвенно-голубой огонёк. Он то замирал, то резко приближался, выхватывая из темноты обрывки надписей на камнях. Васька обернулся. Его лицо в этом свете выглядело как восковая маска. Он медленно поднял руку и поманил нас пальцем. Его движения были дёргаными, ломаными.
В этот миг ветер сорвался с цепи. Это не был просто порыв воздуха — это был многоголосый стон, от которого заложило уши. Синий огонёк метнулся к нам, и мы увидели, что он исходит прямо из груди нашего проводника. Васька широко открыл рот в беззвучном крике, и оттуда потекла чёрная, маслянистая вода.
Мы бежали, не чуя ног, сбивая в кровь колени о камни и корни. Ветер хлестал по лицам невидимыми плетьми. Костёр на поляне давно погас, оставив лишь холодную золу. Только ворвавшись в дом к местному фельдшеру, мы смогли перевести дух.
Взрослые, вооружённые фонарями и ружьями, ушли в ночь. Мы ждали в оцепенении, кутаясь в колючие одеяла. Когда они вернулись, их лица были бледнее наших.
Старый дед Степан присел на лавку и дрожащими руками закурил самокрутку.
— Нет там никого, — хрипло произнёс он. — И быть не могло.
Мы начали перебивать друг друга, крича, что Васька заманил нас туда, что он звал нас за собой. Дед Степан поднял на нас глаза, полные невыразимой тоски.
— Васька-то? Так ведь сорок дней сегодня, как его из пруда вытащили. Запутался в корягах, бедолага. Сегодня его душа прощаться приходила... и, видать, забрать с собой кого-то хотела.
Я посмотрела на свои ладони. Они были испачканы не просто грязью, а речной тиной и липким илом, который пах застоявшейся, мёртвой водой.