Бабка всегда говорила: «Судьба — это не дорога, которую ты выбираешь, это петля, которая затягивается». Она вспоминала семью Богуновых с дрожью в голосе, крестясь на тёмные углы. Их трагедия началась не со смерти детей, а с тишины, которая воцарилась в их доме. Неизвестная хворь высасывала из малышей жизнь, оставляя после себя лишь иссохшие оболочки с запахом гнили.
Выжил только Алёшка. Пятый год его жизни совпал с аномальным зноем. Земля трескалась, а из старого оврага, где стояло заброшенное кладбище, потянуло чем-то тяжёлым.
Старуха появилась из марева. Она не шла — она ковыляла, и её кривая палка выбивала из сухой пыли звук, похожий на хруст костей. Когда она подошла к калитке, воздух вокруг дома стал густым и тошнотворным, как в склепе. Её глаза были не просто белыми — это были два гниющих жемчуга, в которых плавали чёрные точки зрачков, лихорадочно дергающиеся, будто ловя невидимых мух.
— Здравствуй, бабка... — выдавила хозяйка, прижимая к себе Алёшку. Мальчик вдруг перестал смеяться. Его кожа мгновенно покрылась ледяной испариной.
Старуха медленно подняла скрюченный палец, на кончике которого чернел острый, похожий на птичий, коготь.
— Семь зим, — прохрипела она, и из её рта выплеснулся запах болотной тины. — Семь зим отсчитаешь, и он вернётся в лоно. Смерть его в колодце ждёт. Будет пить, пока не захлебнётся, будет звать, пока вода не заполнит чрево.
Она исчезла в одно мгновение, оставив на калитке мокрый, склизкий след, который не высыхал на солнце.
Богуновы обезумели от страха. Отец заколотил колодец во дворе толстыми плахами, стянул их железными обручами и завалил сверху неподъемным гранитным жерновом. Все колодцы в деревне по его просьбе закрыли на замки. Мальчику запрещали даже подходить к вёдрам с водой.
В день семилетия Алёшки небо стало мертвенно-серым. Соседка, прибежавшая к матери, выглядела странно: её глаза бегали, а голос звучал как шёпот из-под земли. Мать отвлеклась всего на мгновение, чтобы поправить засов на дверях, но когда обернулась — сына не было. Тишина в доме стала абсолютной. Ни скрипа половиц, ни дыхания. Только странный, мерный звук: кап... кап... кап...
Мать выскочила во двор. У заколоченного колодца стоял густой туман, пахнущий застоявшейся, мёртвой водой.
Она увидела его на вершине гранитного жернова. Алёшка лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона. Его одежда была абсолютно сухой, но под ним на камне расплывалось чёрное пятно влаги.
— Алёшенька! — мать бросилась к нему, схватила за плечи и вскрикнула от ужаса.
Тело мальчика было раздутым, как у утопленника, пролежавшего в реке неделю. Кожа стала синюшной и полупрозрачной, сквозь неё просвечивали вены, налитые чем-то тёмным.
Она перевернула его на спину, и голова ребёнка безжизненно откинулась. В этот момент челюсть мальчика с хрустом отвисла, и из его горла мощным потоком хлынула холодная, вонючая вода вперемешку с речным песком и мелкой ряской.
Мать в ужасе отпрянула, но тут услышала звук. Снизу, из-под заколоченных досок, из-под многотонного гнёта камней, донеслось глухое, булькающее чавканье. Кто-то там, в глубине колодца, с силой всасывал воду обратно через щели.
Вдруг рука Алёшки, мертвенно-белая и ледяная, дернулась и намертво вцепилась в запястье матери. Его белёсые глаза, ставшие точной копией глаз той старухи, распахнулись. Из его рта вместе с последним потоком воды вырвался нечеловеческий, клокочущий голос:
— Мама... здесь так глубоко...
Доски под ними затрещали, хотя люк был забит намертво. Мать увидела, как сквозь щели в дереве просовываются длинные, обтянутые склизкой кожей пальцы старухи, хватающие мальчика за одежду и утягивающие его тело внутрь... сквозь сплошное дерево, прямо в бездну.