Сейчас, если ехать по объездной дороге в сторону бывшего Сухуми, среди маскировочной сетки субтропических зарослей можно увидеть монстра. Это не руины античного храма и не остов средневековой башни. Это памятник эпохе, которая свято верила: если строить санаторий, то чтобы давил величием, а если уж вешать табличку «Турбаза МО СССР “Сухуми”», то чтоб было понятно — здесь отдыхает не кто-нибудь, а элита военно-промышленного комплекса, пусть даже эта элита спит на панцирных сетках и ходит в столовую строем.
Здание — двенадцать этажей, одно из самых высоких в городе, до сих пор силится доказать пальмам, кто тут главный. Пальмы, впрочем, делают вид, что не замечают бетонного исполина. Они мирно оплетают его лоджии лианами, как будто пытаются убаюкать уставшего ветерана, который никак не смирится с тем, что «Икарусы» с табличками «Заказной» больше не подъезжают к парадному входу.
Попытки восстановить здание были. И даже, кажется, будут. Говорят, какой-то инвестор, пленённый видом на море и воспоминаниями о том самом апрельском воздухе (смесь хвои, магнолии и солярки от пограничных катеров), загорелся идеей превратить турбазу в люксовый апарт-отель. Заезжал экскаватор, который простоял две недели, после чего рабочие ушли пить вино «Букет Абхазии» прямо на том самом месте, где раньше стояли шезлонги. Ирония судьбы: попытки восстановить советский рай наталкиваются на то, что советский рай был построен настолько монументально, что его проще взорвать, чем перестроить.
Но я отвлекся. Апрель 1984 года.
Если вы когда-нибудь пытались представить себе идеальный отдых по версии Министерства обороны, представьте себе огромный вещмешок брезентового цвета, набитый сухарями, тушенкой и парой свернутых в трубочку черных «болоньевых» курток. С этим мешком, перетянутым ремнем, мы — группа молодых, полных энтузиазма и уверенности, что «завтра будет лучше, чем вчера» — выгружались из поезда.
«Турбаза МО СССР “Сухуми”» встретила нас запахом свежей штукатурки и йодистого моря. Двенадцать этажей казались нам верхом архитектурной мысли. Лифт, кажется, работал до третьего этажа, дальше требовалось проявлять чудеса альпинизма, но нам, здоровым людям, это было только на пользу. В номерах стояла мебель-монстр: платяные шкафы из карельской березы, которые пережили бы ядерный взрыв, и кровати с такими панцирными сетками, что они отзывались басовитым гулом на любой чих соседа снизу.
Мы жили в режиме «поход с вещмешками», даже находясь в номере. Вещмешок в углу был не просто багажом, это был символ. Символ того, что мы люди простые, суровые, что море — это хорошо, но дисциплина — лучше.
Именно тогда, в том апреле, я нащелкал десятки фотографий. На них мы стоим на фоне моря, зажав «Чайку» или «Зенит» в руках. У всех одинаковые плавки «штормового» серого цвета и загорелые (точнее, обгоревшие на первом же солнце) носы. На оборотах фотографий потом были выведены гелиевой ручкой инициалы: «Сухуми-84, 12-й корпус». Я иногда пересматриваю эти снимки. Знаете, есть в них что-то такое... Сейчас принято говорить «ламповое». Люди на этих фото улыбаются так, будто у них нет ипотеки, санкций и гаджетов. У них есть только вещмешок, выданное Госкомспортом трико и чувство прекрасного завтра.
Кульминацией стала экскурсия на озеро Рица. Дорога серпантином, «РАФики», пыхтящие, как паровозы, и строгая экскурсовод с указкой, которая рассказывала про Сталинскую дачу таким тоном, будто Иосиф Виссарионович мог выйти из кустов в любой момент проверить, как мы слушаем. Водопад, холодная, как ледниковая слеза, вода и обязательное фото на фоне бирюзовой глади. На этих фото мы стоим плотной группой, поддерживая друг друга после дегустации чачи, которую продавали в придорожных палатках .
Но главное событие, которое взорвало мое музыкальное сознание, ждало нас на теплоходе «Киргизстан».
«Киргизстан» был гордостью пассажирского флота. Белоснежный (местами), он важно бороздил черноморские воды по маршруту Сухуми — Сочи — обратно. Мы стояли у борта, сдувая пену с принесенного с собой лимонада, как вдруг из динамиков, установленных на палубе, разнеслось нечто.
До этого момента я жил в мире ВИА «Самоцветы», Льва Лещенко и, на худой конец, «Аракс». Но тут... Это был голос, похожий на рык раненого льва, который внезапно переходил в нежнейшее мурлыканье. Это был Адриано Челентано.
Он пел «Susanna».
Я не знал итальянского. Я не понимал ни слова. Но я вдруг понял, что такое настоящая страсть. Что где-то там, за железным занавесом, есть другой мир, где мужики носят кожаные куртки, закатывают рукава и поют женщинам такие песни, от которых даже морские волны начинают биться в такт.
На палубе «Киргизстана» повисла тишина. Даже старушки, которые до этого ворчали на сквозняк, замолчали. Какой-то моряк в бескозырке, прислонившись к спасательному кругу, замер с отрешенным лицом. А мы смотрели на проплывающие огни Сочи и чувствовали себя гражданами мира. Я до сих пор, стоит мне услышать первые аккорды «Susanna», мгновенно чувствую запах солярки, йода и той самой апрельской свежести.
Вернувшись в номер на двенадцатом этаже, мы долго не спали. Кто-то пытался насвистывать мелодию, кто-то записывал название песни на коробке из-под фотопленки, чтобы, вернувшись в «реальную жизнь», попытаться найти эту пластинку у фарцовщиков.
Сейчас турбаза стоит с пустыми глазницами окон. Море всё так же бьется о гальку, а природа стала еще красивее, потому что человек временно отступил. Может быть, у нового инвестора что-то и получится. Может быть, через год здесь снова зажгутся огни в двенадцати этажах.
Но я знаю точно: тот апрель уже не вернуть. И тот теплоход «Киргизстан» уплыл в историю. И того голоса, который я услышал впервые, разрывающего динамики над черноморской волной, уже не повторить.
Если кто-то узнает на моих фотографиях себя — молодого, с вещмешком наперевес, счастливого в той самой, ушедшей навсегда Абхазии, — дайте знать. Выпьем за то, что у нас это было.
Пусть даже Турбаза МО СССР «Сухуми» сейчас и выглядит как памятник самоуверенности советской архитектуры, для меня она — маяк. Маяк, у которого я впервые услышал, как пахнет настоящая свобода и звучит настоящая любовь под названием «Сюзанна».