В 1868 году немецкий купец Генрих Шлиман приехал в турецкую деревню Гиссарлык и сказал местным жителям, что под этим холмом лежит Троя. Все образованные люди Европы к тому моменту были убеждены: Троя — поэтический вымысел. Шлиман начал копать.
Через несколько лет он нашёл не одну Трою, а девять — поселения, построенные одно поверх другого за три тысячелетия. Один из этих слоёв, Троя VII, датируется примерно 1200–1180 годами до нашей эры и несёт следы разрушения. Среди историков до сих пор нет полного консенсуса, является ли именно он «той самой» Троей, — но сам факт оказался бесспорным: за гомеровским эпосом стоит что-то реальное.
Это открытие изменило отношение к «Илиаде». «Одиссея» ждала своей очереди куда дольше. И ждёт, пожалуй, до сих пор — хотя аргументов в её пользу накопилось немало.
Что такое «Одиссея» и когда она была записана
Прежде чем разбираться с историческим содержанием, важно понять: «Одиссея» — это не произведение одного автора в том смысле, в каком мы привыкли говорить об авторстве.
Текст, который мы читаем сегодня, был записан примерно в VII–VI веках до нашей эры — то есть спустя четыре-пять столетий после событий, которые он якобы описывает. Но ещё до записи он существовал как устная традиция: аэды — странствующие певцы — исполняли его на пирах, передавая из поколения в поколение. Каждое исполнение было немного другим: добавлялись новые эпизоды, выбрасывались старые, менялись детали.
«Гомеровский вопрос» — дискуссия о том, существовал ли Гомер как реальный человек и насколько единым является авторство поэм, — обсуждается со времён античности. Но для нас сейчас важнее другое: текст «Одиссеи» содержит наслоения как минимум двух эпох. Одни детали восходят к микенскому миру XII–XIII веков до нашей эры — той самой эпохе, которую описывает поэма. Другие отражают реалии VIII–VII веков до нашей эры — времени, когда устная традиция оформлялась в текст. Задача историка — научиться их различать.
Микенский слой: бронза, треножники и линейное письмо B
Самый ранний пласт «Одиссеи» опознаётся по характерным материальным деталям.
Оружие и доспехи в поэме — бронзовые. Железо упоминается редко и как нечто экзотически ценное, почти драгоценный металл. Это микенская реальность: микенская цивилизация была цивилизацией бронзового века, железо появилось в Греции как массовый металл только около 1100–1050 годов до нашей эры, в период так называемых «тёмных веков». Певец VIII века до нашей эры жил в железном мире — и тем не менее устойчиво сохранял в тексте бронзу. Это не поэтическая вольность: это память о реальной эпохе, законсервированная в формульных оборотах.
Треножники — бронзовые котлы на трёх ногах — встречаются в «Одиссее» как главная ценность, которой обмениваются цари и которую преподносят в дар богам. Это точная деталь: треножники действительно были одним из главных предметов роскоши и дарообмена микенской эпохи. Раскопки Олимпии, Дельф и других крупных греческих святилищ дали тысячи фрагментов бронзовых треножников, большинство которых датируется X–VIII веками, с более ранними образцами, уходящими в бронзовый век.
Дворцовая организация в «Одиссее» — с «ванактом» (царём), дружиной, хранилищами зерна и масла, зависимыми ремесленниками — соответствует тому, что нам известно о микенских дворцах из табличек линейного письма Б, расшифрованных Майклом Вентрисом в 1952 году. Таблички из Пилоса, Микен, Тиринфа описывают именно такую редистрибутивную экономику: дворец собирает продукты, перераспределяет ресурсы, контролирует ремёсла. Одиссей как хозяин Итаки вписывается в эту схему органично.
Корабли и мореплавание: что за этим стоит
«Одиссея» — прежде всего морская поэма. И морские детали в ней заслуживают отдельного разговора.
Корабли Одиссея — «пятидесятивёсельные» или «двадцативёсельные» галеры, движимые одновременно вёслами и парусом. Именно такие суда хорошо известны по изображениям на греческой геометрической керамике VIII–VII веков до нашей эры — так называемые «пентеконтеры». Их устройство, описанное в поэме, полностью соответствует тому, что даёт иконографический материал: одна мачта с прямым парусом, скамьи для гребцов, место для кормчего на корме. Одна деталь особенно точна: при неблагоприятном ветре мачту опускали и укладывали вдоль борта, переходя на вёсла. Этот манёвр описан в «Одиссее» несколько раз — и он буквально соответствует техническим ограничениям прямого паруса.
Навигация в «Одиссее» — по звёздам, прежде всего по Большой Медведице, которую Калипсо советует Одиссею держать по левую руку при движении на восток. Это абсолютно корректное навигационное наставление для восточного Средиземноморья в эпоху, когда других методов определения курса в открытом море не существовало.
Сезонность плаваний тоже точна. Одиссей не плавает зимой — не по нерешительности, а потому что зимние плавания в архаической Греции были смертельно опасны. Гесиод в «Трудах и днях» — современник или почти современник записанной «Одиссеи» — прямо предписывает вытаскивать корабли на берег на зиму. Это не литературная условность, а хозяйственная реальность.
Феаки и финикийцы: кто такие мореходы в поэме
Феакийцы — народ, который перевозит Одиссея домой на волшебно-быстром корабле, — один из самых загадочных элементов «Одиссеи». Их остров Схерия невозможно нанести на карту, их корабли движутся без кормчего, повинуясь мысли. Это явный мифологический слой.
Но за ним прочитывается вполне реальный прообраз.
Феаки — великолепные мореходы, торгующие по всему Средиземноморью, умелые ремесленники, гостеприимные хозяева, живущие на острове вдали от остального мира. Историки давно и убедительно сопоставляют их с финикийцами — народом, доминировавшим в средиземноморской торговле в VIII–VI веках до нашей эры. Финикийские купцы основали Карфаген, доходили до Британских островов за оловом, возможно огибали Африку. Для греков архаической эпохи они были именно такими: непревзойдёнными мореходами с таинственного побережья, равных которым на море не было.
«Одиссея» в этом смысле фиксирует реальный торговый мир восточного Средиземноморья — только трансформированный в мифологические образы. Феак — это финикиец, увиденный греческим аэдом и пропущенный через эпическую призму.
Циклоп, Сцилла и Харибда: мифология или география
Приключения Одиссея в «Одиссее» принято делить на «реальные» — те, что происходят в узнаваемом географическом пространстве, — и «сказочные» — плавание в стране лестригонов, остров Цирцеи, спуск в Аид.
Это деление старое и во многом условное.
Со времён античности предпринимались попытки отождествить маршрут Одиссея с реальными точками Средиземноморья. Наиболее убедительная традиция — «западная», помещающая приключения в районе Южной Италии, Сицилии и прилегающих вод. Сцилла и Харибда давно ассоциируются с Мессинским проливом между Сицилией и Апеннинским полуостровом: там действительно существуют опасные встречные течения, а скалистые берега с обеих сторон делают пролив трудным для судоходства. Остров Циклопов со стадами коз — возможно, Сицилия, где греческие колонисты действительно сталкивались с местным населением, которое воспринимали как «варваров».
Важна сама логика: греческие аэды не придумывали маршрут из ничего. Они описывали реальное пространство — Западное Средиземноморье, — которое в эпоху архаики было для греков зоной активной колонизации и торговли, но оставалось полным реальных опасностей и полулегендарных ужасов. Чудовища «Одиссеи» — это страхи моряков, плавающих по незнакомым водам, переведённые на язык мифа.
Французский классицист Виктор Бéрар в начале XX века попытался буквально повторить маршрут Одиссея на парусной лодке, сопоставляя каждый эпизод с конкретным географическим пунктом. Его двухтомное исследование «Финикийцы и «Одиссея»» (1902–1903) вызвало споры — часть его отождествлений слишком натянута, — но методологически он поставил правильный вопрос: маршрут устроен слишком последовательно и географически связно, чтобы быть полностью произвольным.
Пиршественный этикет как документ эпохи
Один из самых богатых исторических пластов «Одиссеи» — описание пиров и гостеприимства. И здесь поэма работает почти как этнографический источник.
Система «ксении» — священного гостеприимства — в «Одиссее» описана с исключительной детальностью. Прибывшего гостя сначала кормят и поят, не спрашивая имени. Только насытившийся гость может быть спрошен о том, кто он и откуда. Уходящего гостя одаривают: это не прихоть хозяина, а обязательство, нарушение которого — позор. Обмен дарами между домами закрепляет долгосрочный союз, который передаётся по наследству.
Эта система — «ксения» как институт — хорошо изучена антропологами и историками архаической Греции. Она реальна и задокументирована в многочисленных источниках помимо Гомера: у Пиндара, в исторических трудах Фукидида и Геродота, в надписях. Гостеприимство в греческом мире было не просто добродетелью, а социально-экономическим механизмом: в отсутствие гостиниц, банков и дипломатических институтов система личных союзов гостеприимства обеспечивала безопасность путешественников и торговцев. Нарушитель «ксении» — как женихи, пирующие в доме отсутствующего хозяина, — это не просто невежа. Это человек, поломавший социальную структуру.
«Одиссея» описывает кризис именно этой системы. И делает это с юридической точностью.
Что «Одиссея» не может рассказать — и почему это важно
Осознать ограничения источника — такая же необходимость, как и найти в нём факты.
«Одиссея» не может служить источником по политической истории. Имена, генеалогии, войны — всё это в значительной мере легендарно, и попытки отождествить гомеровских царей с реальными микенскими правителями из табличек линейного письма Б пока не дали убедительных результатов.
Поэма не описывает экономику точно. Микенская дворцовая экономика была куда сложнее, чем «Одиссея» даёт почувствовать: сотни специализированных ремесленников, детальный учёт поставок зерна, масла и шерсти, разветвлённая бюрократия — всё это видно из табличек, но в поэме редуцировано до архаической простоты пира и дарообмена.
И наконец — хронология. «Одиссея» смешивает детали разных эпох настолько органично, что разделить их без внешних источников практически невозможно. Именно поэтому она не может работать как самостоятельный источник: только в паре с археологией, с эпиграфикой, с данными о торговых путях она начинает по-настоящему говорить.
Маршрут Одиссея, скорее всего, никогда не будет восстановлен окончательно. Это не трагедия — это условие работы с текстом такого рода. «Одиссея» существует на границе между памятью и вымыслом, и именно на этой границе она наиболее ценна: как свидетельство о том, каким мир казался людям, которые плавали по нему без компаса, торговали без договоров и принимали чужеземцев, не спрашивая имени.
Если когда-нибудь в черноморском или адриатическом порту найдут надпись, однозначно привязывающую какое-то событие к гомеровскому миру, — это изменит всё. До тех пор «Одиссея» остаётся тем, чем и должна быть хорошая поэма: слишком живой, чтобы быть просто выдумкой.
А вот что хочется спросить: если бы вы могли задать Гомеру один вопрос об «Одиссее» — что именно в этой поэме правда, — что бы это был за вопрос?