Катерина узнала о беременности на сеновале. Тест она купила в районной аптеке, куда ездила за кормом для поросят.
Две полоски проступили сразу, яркие, доказывая то, что и так уже было очевидным. Она сидела на тюке соломы, сжимала в ладони полоску и смотрела в щель между досками, где виднелся край поля, а за ним — дом Романа.
Она позвала его в тот же вечер. Он пришёл, пахнущий соляркой, весёлый, с бутылкой лимонада в руке. «Случилось что?» — спросил, заметив её лицо. Она показала тест. Он помолчал, потом улыбнулся, по-мальчишески, широко: «Ну и чего бояться? Поженимся. Мать утрясётся».
Катерина хотела поверить. Она всегда хотела верить Роману, потому что он был единственным светом в её жизни. Мать её, Надежда, пила каждый день. У Надежды было три дочери, и все от разных мужей. Старшая, Людка, давно уехала в Питер, работала то ли уборщицей, то ли кем ещё, присылала открытки раз в год. Средняя, Танька, выскочила замуж в соседний район, родила двоих, но мужа посадили, и она мыкалась по съёмным углам. Катерина была третьей, самой младшей, и, по словам матери, самой невезучей: «Две старшие хоть от людей родились, а ты — от кого, я сама не знаю». Отчим, который жил с ними сейчас, Катерине отцом не был — он пришёл, когда ей уже исполнилось десять, и она помнила только его побои и попойки.
Роман был другим — молодым, сильным, добрым и заботливым. Он обещал жениться уже год, но всё тянул: «Мать не готова, подожди».
Теперь ждать стало некогда...
---
Зинаида, мать Романа, узнала первой. Ей доложила соседка, видевшая, как Катерина заходила в аптеку. В деревне тайн не бывает. Зинаида подкараулила Катерину у фермы, когда та выходила после дойки.
— Стой, — сказала Зинаида. Голос у неё был спокойный, даже ласковый, и это пугало больше крика.
Катерина остановилась. В руках она держала пустые фляги, пальцы побелели.
— Слышала, ты радостью обзавелась, — Зинаида прошлась вокруг неё, как коршун. — Только вот к кому радость-то? У нас тут не город, у нас каждый шаг на виду. Роман говорит — его? А откуда ему знать? Ты у нас вольная, вон и мать твоя такая же была.
— Это его ребёнок, — тихо сказала Катерина. — Вы же знаете.
— Я знаю только то, что в твоём роду все пьяницы и гулящие. Моему сыну такая не пара. И ребёнка этого нам не надо. Сама разбирайся, как хочешь.
Зинаида развернулась и ушла, высоко подняв голову. Катерина смотрела ей вслед, чувствуя, как тяжелеют фляги, как ноги вязнут в раскисшей земле, как что-то внутри неё, маленькое и живое, замирает от страха.
---
В воскресенье в селе был базар. Торг собирался на площади у старого клуба — бабки с вёдрами, мужики с инструментом, приезжие из района с одеждой и дешёвой обувью. Катерина пришла продать шерсть, которую начесала ещё зимой. Она стояла за своим рядком, потупив взгляд, и всё же заметила, как люди косились на её уже округлившийся живот.
Она не собиралась ничего говорить. Хотела просто отстоять, продать, уйти. Но Зинаида пришла на базар с подругами, и они остановились прямо напротив её лотка.
— Глядите-ка, — сказала Зинаида громко, чтобы слышали все. — Гулящая наша тут торгует. А товар-то у неё тоже краденый, небось?
Катерина подняла голову:
— Шерсть своя. Своей овцы.
— Овца-то своя, а вот пузо — чьё? — Зинаида шагнула ближе, и толпа вокруг затихла, потянулась ушами. — Ты, девка, не строила бы из себя невинность. Кого хочешь обманывай, только не нас. Мой сын к тебе и близко не подходил, а ты гуляешь от кого попало, а теперь на него вешаешь.
— Неправда, — сказала Катерина, чувствуя, как горло сдавливает. — Вы же знаете, что он ко мне ходил. Спросите у него самого.
— А ну молчать! — Зинаида вдруг сорвалась на крик, толкнула Катерину в плечо так, что та пошатнулась и оперлась о лоток. Шерсть посыпалась на землю. — Не смей имя моего сына поганить! Дрянь ты, а не девка! Мать твоя пьяница, отец кто был — никто не знает, вот и плодишь ублюдков, а на честных людей хочешь повесить!
Катерина удержалась на ногах, но лицо её побелело. Она искала глазами Романа — он должен был быть здесь, он часто помогал матери на базаре. И нашла. Он стоял в пяти шагах, у прилавка с семечками, бледный, сжав челюсти. Смотрел на неё, но не двигался.
— Роман, — позвала она. Слово вышло едва слышным, но он услышал. И, не глядя ей в глаза, отвернулся. Зинаида усмехнулась и прошипела ей на ухо:
— Видишь? Не нужна ты ему. И ребёнок твой никому не нужен. Шла бы ты отсюда, пока люди добрые не прогнали.
Катерина посмотрела на Романа ещё раз. Он та ки не обернулся. Она досчитала до десяти и, еле удерживая слезы, развернулась и пошла прочь, не разбирая дороги, натыкаясь на чужие взгляды и перешептывания.
---
Уже подходя к дому, она поняла, что здесь ей не рады. Мать стояла на крыльце — руки уперты в бока, лицо неприступное, губы крепко сжаты. Видно, сразу доложили, что случилось.
— Не пущу, — сказала мать. — Иди к кому хочешь. Позор на всю деревню, тьфу. И без тебя тут двое ртов...
Катерина посмотрела на отчима, который с ухмылкой выглядывал из-за занавески, и поняла, что умолять бесполезно. Она развернулась и пошла прочь из деревни. Мимо закрытой фермы, мимо кладбища, прямиком к лесу.
Очнулась на старой пасеке. От усталости подкашивались ноги, и как раз на глаза попался пеневернутый старый улей. Села и запакала. Плакала тихо, по-бабьи, всхлипывая в рукав телогрейки. И не сразу заметила, как на нее упала тень от подошедшего мужчины.
Это был дед Егор. Именно на его пасеку забрела Катерина, спасаясь от позора. Дед Егор жил здесь один уже лет десять, после того как схоронил жену. Он был нелюдим, да и все жители деревни его откровенно побаивались.
— Чего ревёшь? — спросил он без злости, скорее устало.
— Выгнали. Некуда идти.
Он помолчал, поскрёб седую щетину. Посмотрел на её живот, потом на дорогу, откуда она пришла.
— Пойдём, — сказал он коротко и первым пошёл к дому.
---
Он поселил её в летней кухне — крохотной комнатке с провалившейся печкой и одним окном на запад. Дал старое ватное одеяло, поставил ведро воды. Сказал: «Работать будешь, как все. А ребёнка родишь — никому не отдам. Я своё отгоревал, не дай бог и тебе».
Катерина кивнула. Она не спрашивала, что значит «своё отгоревал». Но через несколько дней, когда они сидели вечером на завалинке, он заговорил сам.
— Ты думаешь, я старый и злой? — спросил он, глядя на закат. — Я не всегда такой был. Жена у меня была, Анфиса. Тихая, работящая. Мы с ней тридцать лет прожили, душа в душу. И дочь у нас росла, Настя. Одна-единственная.
Он замолчал, достал из кармана кисет, начал скручивать цигарку.
— Настя в семнадцать лет гулять начала. С парнем одним, Андреем. Он её бросил, когда узнал, что беременная. Испугался, дурак. А она ко мне пришла, плачет. А я… — он затянулся, закашлялся. — А я взял и выгнал. Сказал: позор на мою голову, убирайся, пока люди не видят. Она ушла. В город подалась. Родила там, мальчика. А справиться не смогла — работы не было, денег нет. Начала пить. Через три года её нашли в подвале, замёрзшую. А мальчика в детдом отдали. Я потом искал его, да поздно было — след простыл.
Он замолчал надолго. Катерина сидела не шевелясь.
— После того Анфиса слегла. Сердце не выдержало. Так и умерла через год. А я остался один с пчёлами. Всё думал: если б не выгнал, была бы Настя жива. И внук бы со мной рос. — Он посмотрел на Катерину, и в глазах его стояли слёзы. — Поэтому я тебя и пустил. Не хочу второй раз на те же грабли наступать. Ребёнка своего береги. Я помогу.
---
Слухи о том, что Катерина живёт на пасеке у чудака, разлетелись быстро. Но Зинаиде этого показалось мало. Она ходила по дворам, шепталась с соседками, многозначительно поджимала губы.
— Вы только подумайте, — говорила она, оглядываясь, будто боялась лишних ушей. — Молодая девка, беременная, живёт с мужиком вдвоём. И не с каким-нибудь, а со старым. Он её приютил, она ему по дому помогает. А что там по ночам делается — одному богу известно.
— Да ты что, Зинаида Петровна! — ахали бабы.
— А что я? Я ничего, я только говорю: не ровён час, ребёнка родит, а кто отец — и не разберёшь. Может, от того же деда Егора.
Слух пополз по деревне, обрастая подробностями. Катерина не знала об этом — до неё доходило мало что из мира за пасекой. Но дед Егор однажды вернулся из сельпо хмурый, долго молчал, а потом сказал:
— Там про нас с тобой такое судачат… язык не поворачивается повторить.
Катерина побледнела, но промолчала. Она уже привыкла к тому, что люди говорят что хотят...
Катерина родила в конце августа. Девочку, три килограмма двести, голубоглазую, со светлым пушком на голове. Назвала Верой.
Из больницы её забирал дед Егор. Приехал на своей лошади, подстелил свежего сена, укутал Катерину и младенца в тулуп. По дороге всё оглядывался на свёрток в её руках и улыбался.
— Похожа, — сказал он тихо. — На Настю мою. Когда маленькая была.
Дома он уже приготовил детскую кроватку — старую, из тех, что на чердаке стояли, выстругал, выкрасил, даже цветочки нарисовал. И по дому помогал. Вставал по ночам, когда Вера плакала, грел воду, стирал пеленки, носил её на руках, напевая какие-то древние песни. Катерина сначала стеснялась, говорила: «Дедушка, вы спите, я сама». А он отмахивался: «Я старый, мне мало спать надо. А тебе силы нужны».
Роман появился через месяц.
Катерина стирала бельё у ручья, когда увидела его на дороге. Он шёл медленно, мял в руках кепку. Остановился в трёх шагах.
— Кать…
Она не ответила, опустила голову, продолжала полоскать пелёнки.
— Кать, я узнал. Девочка у тебя. Моя, да?
— Твоя, — сказала Катерина, не поднимая глаз. — Только это ничего не меняет.
— Я хочу её видеть.
— Не пущу.
Он постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл. Катерина смотрела ему вслед, и губы её дрожали, но она не позвала.
---
Через неделю он пришёл снова. Принёс игрушку — деревянную лошадку, сам вырезал. Положил на крыльцо и ушёл. Катерина лошадку забрала, но к себе не позвала.
Так повторялось раз за разом. Роман приходил, стоял у калитки, смотрел на окна. Иногда что-то оставлял: яблоки, молоко, распашонки купленные. Катерина молча забирала, но на порог не выходила. Дед Егор качал головой, но не вмешивался.
---
Однажды в воскресенье Катерина пошла на базар — мёд продавать. Веру оставила с дедом. Она разложила банки, села, ждала покупателей. И вдруг услышала крик.
— Это моя дочь! — голос Романа разнёсся по всей площади. Он стоял в центре, красный, взъерошенный, и кричал на весь базар. — Ребёнок, которого она родила, — мой! Я отец! А вы все, кто её позорил, — вы неправду говорили! Это я струсил, я дурак, а она ни в чём не виновата!
Люди замерли, обернулись. Катерина побелела, сжала край стола.
— Роман, замолчи! — крикнула она.
Но он не слушал. Он повернулся к ней, шагнул:
— Кать, прости меня! Я всё сделаю, я женюсь, я признаю ребёнка, пусть все знают!
— Не нужно мне твоё признание, — сказала Катерина тихо, но твёрдо. — Поздно.
Она собрала банки, повернулась и ушла, оставив его посреди базара. Он кричал ей вслед, но она не оборачивалась.
---
Роман запил. Сначала тихо, по вечерам, потом всё больше. Его видели в магазине с водкой, потом он начал пропускать работу. Отец ругался, мать плакала, но Роман не слушал. Он приходил к пасеке пьяный, стоял у забора, звал Катерину. Она не выходила.
Однажды ночью в деревне загорелся дом Зинаиды. Очнулись от треска, выскочили на улицу — крыша полыхала, искры летели в небо. Зинаида выбежала в чём спала, за ней соседи тащили шланги. Потушили только к утру. Дом уцелел наполовину, но сгорела веранда и часть крыши.
Приехали дознаватели, спросили, как было. Зинаида молчала, но соседи видели: незадолго до пожара Роман шатался возле дома, а потом побежал в сторону леса.
— Сынок, ты зачем? — спросила Зинаида, когда они остались вдвоём.
Роман сидел на пепелище, смотрел на обгоревшие доски.
— Думал, если дом сгорит, она заметит. Хоть так. Вдруг пожалеет, придёт…
Зинаида села рядом. Она смотрела на него долго, потом сказала:
— Это я во всём виновата. Я её прогнала, я тебе не дала. Я и про деда Егора слухи распускала, чтобы её ещё больше опозорить. Теперь вот…
Роман заплакал. Зинаида обняла его, и они сидели так, пока не рассвело.
---
На следующее утро Зинаида надела чистый платок и пошла на пасеку. Катерина сидела на крыльце, кормила Веру грудью. Увидев Зинаиду, напряглась, но не ушла.
Зинаида остановилась у калитки, долго молчала.
— Катерина, — сказала она наконец. — Прости меня. Я согрешила перед тобой и перед Богом. Я тебя оклеветала, из дома выгнала, сына настраивала. И про деда Егора… неправду говорила. А он… он сейчас пьёт, дом едва не спалил. И всё из-за меня.
Катерина молчала, гладила Веру по головке.
— Я не прошу, чтобы ты его простила. Но ты хоть знай: виновата я. И мне стыдно.
— Стыдно — это хорошо, — тихо сказала Катерина. — Только поздно.
— Знаю.
Они помолчали. Зинаида повернулась, чтобы уйти, но Катерина окликнула:
— Постойте.
Зинаида обернулась.
— Я прощаю вас, — сказала Катерина. — Но Роману не нужна я. И ребёнок не его.
Зинаида побледнела.
— Как… не его?
— А так. Я сама не знаю, от кого. Может, и от него, а может, и нет. Так что пусть не мучается. И вы не мучайтесь.
Она поднялась и ушла в дом, оставив Зинаиду одну у калитки. Вера на руках у неё была вылитый Роман — такие же светлые кудри, такой же разрез глаз. Зинаида видела это, и Катерина знала, что видит. Но она сказала то, что сказала.
---
Прошёл ещё месяц. Роман бросил пить, вышел на работу, молча делал своё дело. Но каждое воскресенье он приходил к пасеке. Стоял у калитки, смотрел на окна. Катерина не выходила.
Однажды вечером Катерина укачивала Веру. Вера уже засыпала, прижималась к матери, тянула пальчики ко рту. Катерина ходила по комнате, напевала тихонько, и вдруг взгляд её упал на окно.
За окном, в сумерках, стоял Роман. Он не кричал, не звал. Просто сложил руки в умоляющем жесте, как на молитве, и смотрел на неё.
Сердце Катерины дрогнуло. Она видела его лицо — осунувшееся, с чёрными кругами под глазами. Вера на руках вздохнула во сне, и Катерина почувствовала, как тяжело стало дышать.
Она медленно, одними глазами, покачала головой. Потом, не выпуская дочь из рук, протянула свободную руку к шторе и задернула её.
Свет погас в окне. Роман остался один.
Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл прочь. Но на тропинке его окликнули.
— Погоди.
Из темноты вышел дед Егор. Он стоял, опершись на палку, и смотрел на Романа долгим, тяжёлым взглядом.
— Жалко тебя, парень, — сказал он. — Дурак ты, но жалко.
— Я сделаю всё, что угодно, чтобы заслужить их любовь, — выдохнул Роман. Голос его дрожал. — Всё. Работать буду, молиться буду. Только пусть хоть посмотрит на меня. Хоть раз.
Дед Егор молчал. Потом вздохнул:
— Приходи завтра. Ульи чинить помогать. Посмотрим, какой ты работник.
Роман поднял на него глаза, полные надежды.
— Приду. Обязательно приду.
— А сейчас ступай, — сказал дед Егор. — Не маячь под окнами. Время надо.
Роман кивнул, шагнул в темноту, но обернулся:
— Спасибо, дедушка.
— Не за что, — ответил дед Егор и пошёл к дому, где в тёплой комнате Катерина укладывала Веру в зыбку, и никто из них не видел, как старик, остановившись у порога, вытер глаза рукавом.
А. П.