Часть третья. Дом
Баня на окраине города топилась по субботам. Гарик пришёл в среду, но дверь ему открыла всё та же тётя Клава, которая работала там с незапамятных времён. Она узнала его не сразу — впалые щёки, спутанная борода, запах, от которого слезились глаза. Но когда он назвал себя, она всплеснула руками:
— Господи, Гарик! А я думала, ты помер давно. Вера твоя каждый месяц заходила, спрашивала. Иди, иди, я баньку истоплю, бесплатно. Ишь, довели себя…
Гарик сидел на лавке в предбаннике, слушал, как потрескивают дрова в каменке, и смотрел на свои руки. Чёрные, в трещинах, ногти ссохлись, кожа напоминала кору старого дерева. Ему было страшно. Не за себя — за то, как его увидит Вера. В памяти осталась другая картинка: он, в чистой рубашке, которую она сама купила, на рынке, с улыбкой, которой он улыбался покупателям. Теперь этой улыбке не хватало двух передних зубов, выбитых в драке полтора года назад.
Пар поднялся до потолка, и Гарик начал отмываться. Сначала вода шла чёрной, потом бурой, потом серой. Он тёр себя мочалкой, пока кожа не покраснела, пока не вылезла наружу та самая, почти белая, но испещрённая шрамами плоть. Шрамов было много: на спине от побоев отчима, на ногах от обморожений, на рёбрах — от сибирского завала. Он разглядывал их, как карту прожитой жизни, и не чувствовал стыда. Стыд был в другом — в том, что он заставил Веру ждать.
Когда он вышел из бани, тётя Клава ахнула:
—Ой, Гарик, да ты красавец! Похудел, правда, но глаза-то те же.
Она дала ему чистое бельё — старое, застиранное, но сухое. Свою одежду он оставил в мешке, надел тренировочные штаны и футболку, которые тётя Клава выпросила у соседа. Обувь — кирзовые сапоги, найденные тут же в подсобке. Он был смешным: тощий, сутулый, в огромных сапогах, с мокрыми, ещё не просохшими волосами, но в глазах уже горел тот самый свет, только теперь к нему примешивалось что-то новое — робость.
До дома Веры было двадцать минут ходу. Он шёл медленно, прихрамывая, опираясь на палку, и каждый шаг давался с трудом. Спина, застуженная за три года, ныла, но он не чувствовал боли. В голове крутилась одна мысль: «А вдруг не захочет? Вдруг уже передумала?»
Вера жила на первом этаже пятиэтажки, окна выходили во двор, где висели качели и сушилось бельё. Он постоял у подъезда, перевёл дух и позвонил в домофон. Молчание. Потом скрипучий, незнакомый голос:
—Кто там?
—Это… Гарик. Мне бы Веру.
Дверь открылась не сразу. Он поднялся на первый этаж, и дверь квартиры уже была распахнута. Вера стояла на пороге. Она изменилась — похудела, лицо стало жёстче, вокруг глаз легли глубокие морщины, волосы собраны в тугой пучок. На ней был старый халат, в руках — тряпка. Она, видимо, мыла полы. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и Гарик вдруг почувствовал, что не может вымолвить ни слова.
Вера шагнула вперёд, молча обхватила его голову руками, прижала к себе и замерла. Он чувствовал, как она дрожит. И как по его щеке капает её слеза.
—Ты… — прошептала она. — Ты идиот, Гарик. Ты чудовищный идиот.
—Знаю, — прохрипел он. — Прости.
Она втащила его в квартиру, усадила на табуретку в прихожей, сняла с него сапоги, увидела обмороженные, скрюченные пальцы ног, и снова заплакала.
—Ты где был три года? Я по всем вокзалам тебя искала! Я думала, ты замёрз где-нибудь под забором!
—Я… в основном под теплотрассами, — честно ответил Гарик. — И в подвалах. Ничего, я живучий.
Вера не стала его ругать. Она накормила его: поставила на стол кастрюлю борща, нажарила котлет, достала солёные огурцы. Гарик ел медленно, с наслаждением, и каждые две минуты поднимал на неё глаза, будто проверяя, не исчезла ли она. Вера сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на него с выражением, которое он не мог разгадать: то ли жалость, то ли усталость, то ли что-то гораздо более глубокое.
— Димка в армии? — спросил он, чтобы нарушить молчание.
—Да. В танковых войсках. Пишет, что тяжело, но терпит. Он о тебе спрашивал.
—Обо мне?
—Ты ему сказки рассказывал, он запомнил. Про Одессу, про море. Говорит, «дядя Гарик самый добрый человек на свете». — Вера усмехнулась. — Вот и я дура, тоже так думаю.
Гарик опустил ложку. Повисла тишина, в которой слышно было, как тикают на кухне часы.
—Вера, — сказал он тихо. — Я не знаю, сколько мне осталось. Спина — это такая штука, я уже год как не хожу, а потом хожу. Врачи говорили, что если грыжа снова защемится, то могут ноги отказать. Я тебя не хочу обременять.
—Заткнись, — сказала Вера спокойно, но твёрдо. — Ты мне не обременение. Ты мой человек. И если ты ещё раз уйдёшь, я тебя сама убью. Понял?
Гарик посмотрел на неё, и впервые за долгие годы его улыбка была не защитной, а настоящей, растерянной и счастливой.
Новая жизнь
Первые недели были похожи на реабилитацию. Вера устроила ему настоящий режим: каждый день душ, смена белья, три раза еда по часам. Она достала из аптечки какие-то мази, примочки, заставляла его делать упражнения для спины, которые он помнил ещё с сибирской больницы. Гарик подчинялся беспрекословно, хотя иногда ворчал:
—Вера, ну зачем мне эта гимнастика? Я и так вон какой гибкий стал, как сухая ветка.
—Делай, что говорят, — отрезала она. — Или хочешь снова в инвалидное кресло?
Он не хотел. Он боялся этого кресла больше, чем улицы. Там, на улице, он был хоть и нищим, но свободным. А кресло означало полную зависимость, приговор.
Через месяц Гарик окреп. Он уже мог ходить без палки по квартире, а через два — вышел во двор. Соседи, которые помнили его прежнего, в ужасе шарахались: неужели это тот самый Гарик, который когда-то торговал на рынке и шутил так, что хохотала вся улица? Теперь это был седой, сгорбленный старик, хотя ему не было и пятидесяти.
Но постепенно, день за днём, он начал возвращаться. Вера договорилась с Рубеном, и тот, узнав, что Гарик жив, чуть ли не в слезах приехал к нему домой.
—Гарик, дорогой! — Рубен обнимал его, тискал, как родного. — Ты зачем пропал? Я думал, ты обиделся на что-то! У меня павильон без тебя пустой стал, покупатели спрашивают: «Где тот смешной дядька, который скидки даёт?»
—Рубен, я сейчас ни на что не гожусь, — отмахивался Гарик. — Спина болит, память, наверное, отшибло.
—Память у тебя — ого-го! — Рубен хлопнул его по плечу. — Давай так: будешь у меня консультантом. Сидишь на стульчике, говоришь с людьми. Полставки. Соглашайся, не глупи.
Вера поддержала. Она сама снова вышла на рынок (три года она перебивалась случайными подработками, пока искала Гарика) и теперь торговала в том же ряду, что и раньше. Гарик сидел в павильоне Рубена на высоком табурете, перебирал образцы тканей, рассказывал покупательницам, какой материал лучше для штор, а какой для постельного белья. Люди шли к нему не столько за тканью, сколько за его голосом, за той теплотой, которая исходила от него, как от старой печки.
Однажды к нему подошла женщина, скромно одетая, с тяжёлыми сумками. Она долго рассматривала ситец, мяла его в руках, вздыхала.
—Женщина, — обратился к ней Гарик — Вы определились? Если сомневаетесь, возьмите этот, в цветочек. Он и для фартука хорош, и на занавески пойдёт. Прочный, ивановский.
Женщина подняла на него глаза,и Гарик вдруг замер. Что-то в её лице показалось ему смутно знакомым: разрез глаз, форма губ.
—Спасибо, — сказала она тихо. — Вы очень… добрый.
Когда женщина ушла, он спросил у Веры:
—Слушай, кто это? Я её раньше не видел.
—А, это новая, с соседнего ряда. Говорят, из Псковской области недавно приехала. Одна, бедная, мужа у неё нет.
—А фамилия?
—Да кто ж её знает… Женщина как женщина.
Гарик промолчал, но весь день ходил сам не свой. Псковская область. У него мелькнула дикая мысль, которую он тут же отогнал: «Не может быть. Мать осталась в деревне, с отчимом. Не могла она оттуда уехать». Но мысль засела, как заноза.
Через три дня он не выдержал. Дождался, когда женщина закончит торговлю, и подошёл к ней.
—Извините, — сказал он, чувствуя, как колотится сердце. — Вы случайно не из… ну, из Псковской области? Из Заречья?
Женщина побледнела.Сумки выпали у неё из рук.
—Гарик? — прошептала она. — Господи, Гарик? Ты?
Он узнал её. Конечно, он узнал. Это была его мать. Только совсем другая — маленькая, высохшая, с дрожащими руками. Не та полная, громкая женщина, которая когда-то приезжала за ним в Одессу на товарняках. Время смяло её, как старый мешок.
Они стояли посреди рынка, и Гарик не знал, что делать. Обнять? Заплакать? Развернуться и уйти? Внутри поднималась какая-то древняя, детская боль, которую он, казалось, похоронил навсегда.
—Мама, — сказал он наконец. Слово вышло неласковым, скорее констатацией факта.
—Сынок, — всхлипнула она. — Я столько лет тебя искала… После того как… после того как он помер, я всех спрашивала. В Сибирь ездила, в Одессу. А ты здесь…
«Он помер» — это об отчиме. Гарик не спросил, когда и от чего. Ему вдруг стало всё равно. Он вдруг увидел перед собой не ту женщину, которая не смогла защитить его в детстве, которая приводила в дом пьяного зверя, а просто старого, больного человека, такого же битого жизнью, как он сам.
Вера, которая всё это время стояла в стороне и наблюдала, подошла, взяла мать Гарика под руку и сказала:
—Пойдёмте домой. Пойдёмте, там поговорите.
За полночь
Вечером они сидели на кухне втроём. Вера накрыла стол, достала что-то из запасов, но есть никто не хотел. Мать говорила, запинаясь, плакала, просила прощения. Рассказывала, что отчим умер от цирроза пять лет назад, что младший брат Гарика (их общий с отчимом сын) уехал на Север, сестра — в Питер, что она осталась одна, что всё ждала, когда Гарик вернётся, но он не возвращался.
Гарик слушал молча. В голове перемешались картины: вот он, десятилетний, сидит под столом, сжавшись в комок, а над головой свистит ремень; вот он, в Одессе, на пляже, смотрит на море и думает, что никогда не вернётся; вот он, в больнице, когда врачи говорят, что не будет ходить, и он думает: «А зачем мне ходить?»
— Я не держу зла, — сказал он наконец, и эти слова дались ему тяжелее, чем три года на улице. — Я тебя не виню. Ты сама была… сама знаешь. Просто я не могу сейчас. Не могу делать вид, что всё хорошо.
Мать кивнула, вытерла слёзы и вдруг спросила:
—А ты женат, сынок?
Гарик посмотрел на Веру.Та сидела, сложив руки на коленях, и в её глазах был не страх, а спокойная, твёрдая готовность принять любое его решение.
—Похоже, да, — сказал Гарик. — Только официально ещё не расписались.
Вера опустила глаза и чуть заметно улыбнулась. Мать перевела взгляд с одного на другого и, кажется, впервые за вечер вздохнула с облегчением:
—Ну и слава богу. У тебя есть человек. Это главное.
Когда мать ушла (Вера вызвала такси, отправила её в общежитие, где та жила), Гарик долго сидел на кухне, глядя в окно. Вера подошла, положила руку ему на плечо.
—Ты как?
—Не знаю, — честно сказал он. — Тридцать лет я её не видел. Тридцать лет, Вера. Я уже привык, что у меня никого нет. А тут — мать. И ты. И этот рынок. Словно жизнь меня за шиворот трясёт: «Смотри, Гарик, не всё потеряно».
—Не всё, — согласилась Вера. — Ты главное теперь не сбегай больше. Обещаешь?
Гарик повернулся,взял её руки в свои — в этих руках, таких шершавых, таких сильных, было всё его спасение.
—Обещаю. Больше никуда.
Конец третьей части
Часть четвёртая. Семья
После той встречи на рынке Гарик три дня не ходил к матери. Он знал, где она живёт. Но внутри всё сжималось при мысли, что нужно переступить порог, сесть рядом, говорить о том, что тридцать лет лежало между ними тяжёлым, неподъёмным камнем.
Вера не давила. Она только иногда спрашивала:
—Ну что, пойдёшь сегодня?
—Пойду, — отвечал Гарик и оставался сидеть на кухне, перебирая в руках кружку.
На четвёртый день он собрался. Надел чистую рубашку, которую Вера погладила специально, взял пакет с продуктами — хлеб, масло, пол-литра подсолнечного, банку тушёнки — и побрёл через дворы к заводу. Общежитие было серым, обшарпанным, с выбитыми окнами в подъездах. Гарик поднялся на третий этаж, постучал в дверь с ободранным дерматином.
Мать открыла сразу, словно ждала за дверью. Она была в том же стареньком халате, но волосы причесаны, лицо умытое.
—Заходи, сынок, — сказала тихо, отступив в сторону.
Комната была маленькая, метров двенадцать, с одним окном на кирпичную стену. Кровать, тумбочка, стол, на столе — чайник и две чашки. Чисто, но бедно. Гарик сел на табуретку, огляделся. На стене висела фотография: молодой мужчина в военной форме, с нашивками, похожий на него.
—Это Серёжа? — спросил Гарик, кивая на фото.
—Да, — мать проследила за его взглядом. — Твой брат. Он на Север уехал, там работает вахтовым методом. Женат, у него дочка. Присылает деньги иногда, но сам редко бывает. А сестра твоя, Ленка, в Питере, вышла замуж, там и живёт. Тоже звала к себе, но я… я не поехала. Думала, ты где-то здесь, на юге.
Гарик молчал. Слова о брате и сестре, которых он никогда не знал, отзывались тупой болью. Он ушёл из дома, когда они были ещё маленькими, и не видел их взрослыми. Для них он был чужим, старшим, наполовину братом, наполовину — легендой о сбежавшем мальчишке.
— Они знают обо мне? — спросил он.
—Знают, — мать опустила глаза. — Я им всегда говорила, что у вас есть брат. Серёжа спрашивал, искал тебя даже, когда в интернет выходил. Но ты как сквозь землю провалился. Ни паспортных данных, ни адреса…
Гарик усмехнулся. Конечно, паспортных данных. Его паспорт давно был утерян где-то в сибирских переездах, восстанавливать он не стал, жил без документов, потом, когда осел на рынке, оформил через знакомых, но имя сменил? Нет, имя он оставил — Гарик. А вот фамилию… фамилию он сменил, взял девичью матери, которую та носила до замужества. Отчимову фамилию он вычеркнул из памяти намертво.
— Я фамилию поменял, — сказал он. — Взял твою. Козлова. А был… ну, неважно.
Мать вздрогнула.Её девичья фамилия была Козлова. Значит, он всё-таки выбрал её, а не ту, чужую.
—Сынок, — она вдруг схватила его за руку, — прости меня. Я знаю, ты меня не простишь, но я… я каждый день о тебе думала. Когда он… когда он бил тебя, я боялась встать. Я была трусихой, я… я и сама боялась его до смерти. А ты был маленький, ты от него бегал, а я… я не могла уйти. Денег не было, детей двое маленьких, куда б я пошла?
Гарик смотрел на её руку — узловатую, с распухшими суставами, руки женщины, которая всю жизнь работала на ферме, таскала мешки, доила коров. В этих руках не было силы, которой можно было бы защитить десятилетнего мальчика. И впервые он подумал не о себе, а о ней. О том, как она осталась одна с тремя детьми (двое из них — от того, кто её бил), как она вытаскивала их, как потом искала его, старшего, по всей стране.
— Я тебя простил, — сказал Гарик, и эти слова прозвучали не так тяжело, как он ожидал. — Давно простил. Когда в Сибири лежал и думал, что умру. Я тогда понял: злость — это такая ноша, которую не унести. Я её бросил там, в больнице. А вот ты… ты свою не бросила. Ты тридцать лет её носила.
Мать заплакала, уткнувшись в его плечо. Он обнял её, чувствуя, какая она худая, лёгкая, почти невесомая. Словно и не было тех лет, когда она была для него высокой, сильной, почти великаншей. Теперь она помещалась у него под мышкой, как ребёнок.
Они проговорили до вечера. Мать рассказывала про деревню, про то, как умер отчим (просто не проснулся, напился до состояния, из которого не возвращаются), про то, как развалился колхоз, как она перебивалась пенсией, пока Серёжа не забрал её к себе. Про Ленку, которая вышла замуж за военного и теперь живёт под Питером. Гарик слушал, кивал, иногда задавал вопросы, но больше молчал. Внутри что-то отпускало, расслаблялось, как застарелый спазм.
Когда он уходил, мать остановила его в дверях:
—Гарик, а ты бы… написал им? Серёже и Ленке? Они будут рады.
—Напишу, — сказал он. — Обязательно.
Брат и сестра
Письмо Гарик писать не стал — Вера показала ему, как пользоваться её старым кнопочным телефоном, и он надиктовал СМС-ку Серёже, которую Вера отправила на номер, данный матерью. Ответ пришёл через час: «Живой? Да ты чё?! Звони скорее!»
Разговор по телефону был сбивчивым, с паузами, с хрипами в трубке. Серёжа оказался голосистым, быстрым, совсем не похожим на молчаливого отчима.
—Гарик, ты где? Мы с Ленкой тебя сколько лет искали! Мать говорила, ты в Сибири пропал, потом в Одессу подался. А ты вон где, на югах!
—Ага, на югах, — усмехнулся Гарик. — Под тёплой теплотрассой.
—Чё? — не понял Серёжа.
—Да ладно, потом расскажу. Ты как сам?
Они проговорили полчаса. Серёжа рассказал, что работает на Севере, вахтами, что с женой разошёлся, дочка живёт с ним, что в следующем месяце у него отпуск, и он приедет. Обязательно приедет. Ленка, узнав новость, позвонила сама, и её голос в трубке был таким взволнованным, что Гарик не выдержал — заплакал. Плакал он редко, но тут слёзы потекли сами, и Вера, сидевшая рядом, молча погладила его по голове, как ребёнка.
— Ты только держись, брат, — сказала Ленка в конце. — Мы теперь найдём тебя, никуда не денешься.
Гарик положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. Вера молчала, давая ему время.
—Знаешь, — сказал он наконец. — Я всю жизнь думал, что я один. Что у меня никого нет. Даже когда с тобой встретился, всё равно внутри сидело: «Ты один, Гарик, ты сам по себе». А тут — мать, брат, сестра. Целая семья. Как в кино.
—Не в кино, — поправила Вера. — В жизни. Просто ты слишком долго был один. Пора привыкать.
Брак
Через месяц, когда Серёжа приехал в отпуск, Гарик и Вера расписались. Денег на пышную свадьбу не было, да и не нужно было — расписались тихо, в загсе, пришли мать, Серёжа с дочкой (девочкой лет десяти, похожей на Гарика чем-то неуловимым), Рубен и ещё двое старых знакомых с рынка. Гарик надел новый пиджак, который Вера купила на барахолке, подстригся и даже побрился. В загсе он держался за Веру, как за спасательный круг, и когда расписались, поцеловал её и сказал:
—Ну вот, Вера Козлова. Теперь мы с тобой одной фамилии.
—Я всегда была Козлова, — улыбнулась она. — А ты теперь мой.
Гуляли на квартире. Рубен привёз шампанское, фрукты, огромный торт. Серёжа, большой, крепкий мужик, похожий на мать (в отчима он не пошёл, слава богу), поднимал тост за тостом и всё порывался обнять Гарика, но тот отшучивался:
—Ты меня сломаешь, я ж хрупкий.
—Какой ты хрупкий? — хохотал Серёжа. — Ты — кремень. Я таких кремней ещё не видел.
Мать сидела в углу, смотрела на них и улыбалась, и впервые за долгие годы её лицо не было испуганным. Дочка Серёжи, Настя, крутилась вокруг Гарика, задавала бесконечные вопросы:
—А правда, что ты на поездах ездил без билета? А правда, что ты в море купался зимой?
—Правда, — улыбался Гарик. — И на поездах, и в море. Вот только купаться в море зимой — глупость, не повторяй.
—А ты глупый?
—Самый глупый, Настенька. Самый глупый дядька на свете.
Вера смотрела на них из кухни, вытирала слёзы полотенцем и думала: «Спасибо тебе, господи, что вернула его».
Спина
Осенью грыжа напомнила о себе. Гарик проснулся однажды ночью от того, что не мог пошевелиться. Ноги были тяжёлыми, ватными, спина застыла в одном положении, и любое движение отдавало острой, режущей болью.
—Вера, — позвал он тихо. — Кажется, приехали.
Вера не спала — она последние дни чувствовала, что Гарик ходит как-то напряжённо, сгибается больше обычного. Она вызвала «скорую», сама одела его, собрала документы. В больнице ему сделали укол, положили на жёсткую койку, и врач, молодой, но с усталым лицом, сказал:
—Мужчина, вам операция нужна. Грыжа застарелая, запущенная, она может в любой момент защемиться окончательно, и тогда — инвалидное кресло. Соглашайтесь.
Гарик лежал на спине, смотрел в потолок и молчал. Операция — это деньги. А денег у них не было. Вера работала на рынке, он получал полставки от Рубена, плюс пенсию по инвалидности ему наконец оформили, но на операцию в платной клинике не хватало катастрофически. В бесплатной очереди — полгода, а то и больше.
Вера пришла вечером, села рядом, положила голову ему на плечо.
—Не бойся, — сказала она. — Достанем деньги. Я с Рубеном поговорю, Серёжа обещал помочь, мать свою пенсию отложила.
—Не надо, — глухо сказал Гарик. — Не хочу никого просить. Я и так… я и так у всех на шее.
—Ты у меня на шее, — твёрдо сказала Вера. — А остальные — семья. Семья, Гарик. Ты понял? Они помогают не потому, что ты просишь, а потому что ты — наш. Ты нас нашёл, теперь мы тебя не отдадим.
Он хотел возразить, но вдруг представил, что будет, если ноги откажут совсем. Кресло, унитаз, Вера, которая таскает его на себе, рынок, который уйдёт без него, мать, которая снова будет плакать. И он испугался. Не боли — боли он не боялся, он привык. А того, что станет обузой, что вернётся в то состояние полной беспомощности, из которого еле выбрался в Сибири.
— Ладно, — сказал он. — Пусть операция. Только я сам буду платить. В долг возьму, отработаю.
—Какой долг, Гарик? — Вера поцеловала его в лоб. — Ты что, не понимаешь? Ты нам всем должен только одно — жить.
Деньги на операцию
Серёжа перевёл крупную сумму — сказал, что это его «боевые», которые он копил на машину, но машина подождёт. Рубен, узнав, приехал в больницу, сунул конверт в тумбочку, пока Вера не видела, и строго сказал:
—Не вздумай отказываться. Я тебя знаю, ты упрямый. Но это не тебе, это моему бизнесу. Мне нужен мой лучший продавец на ногах. Понял?
—Рубен, ты… — начал Гарик.
—Молчи, — отрезал Рубен. — Дружба дороже. Ты мне столько лет помогал, теперь моя очередь.
Мать принесла три тысячи — маленькую пачку, завёрнутую в газету, — и сказала, что это её «на чёрный день». Гарик знал, что чёрный день для неё уже был, и эти три тысячи — последнее, что у неё есть. Но взять отказаться не смог — она бы обиделась.
Вера продала свои золотые серёжки, единственное, что осталось от матери (настоящей, не свекрови), и добавила к общей сумме.
Операцию сделали в ноябре. Гарика везли в операционную утром, и он, лёжа на каталке, улыбался санитаркам:
—Девушки, вы там аккуратнее, я человек хрупкий. И шрамы чтобы красивые были, я ещё женщинам нравиться хочу.
—У вас есть женщина? — улыбнулась санитарка.
—Есть, — сказал Гарик, и улыбка стала другой, тёплой. — Самая лучшая.
Операция длилась четыре часа. Вера сидела в коридоре, сжимая в руках платок, мать рядом молилась, шевеля губами. Когда хирург вышел, сказал:
—Всё хорошо. Грыжу убрали, позвонки стабилизировали. Если восстановительный период пройдёт нормально, ходить будет. Но нагрузки — никакой, и режим строгий.
Восстанавливался Гарик тяжело. Месяц лежал, потом начал вставать, сначала у кровати, потом с ходунками. Вера взяла отпуск за свой счёт, сидела с ним, заставляла делать упражнения, кормила, ругалась, когда он пытался встать раньше времени.
—Ты как ребёнок, — говорила она. — Тебе сказали — лежи, значит, лежи.
—Вера, я с ума сойду, лёжа, — стонал Гарик. — Дай мне хоть картошку почистить.
—Картошку я сама почищу. Лежи.
Он лежал, но не скучал — Настя, дочка Серёжи, приезжала к нему после школы, приносила рисунки, рассказывала про мальчиков в классе, читала вслух книжки. Гарик слушал, улыбался и думал: «А ведь жизнь повернулась. Всё-таки повернулась».
Весна
К марту он уже ходил по квартире без ходунков, с палкой. Вера выпускала его во двор, и он сидел на лавочке, грелся на солнце, перекидывался парой слов с соседками. Они привыкли к нему, кивали, иногда угощали пирожками. Он стал местной достопримечательностью — «тот самый Гарик, который три года на улице жил, а теперь вон, женился, ходит».
Однажды, сидя на лавочке, он увидел, как из подъезда выходит молодой парень, грязный, в рваной куртке, с мешком за плечами. Парень огляделся, присел у мусорки, начал рыться. Гарик узнал в нём того самого молодого, что когда-то, давно, провожал взглядом на вокзале. Или не того, но похожего. Он поднялся, подошёл, протянул пакет с едой, который Вера ему дала с собой.
—Держи, — сказал он. — Тут хлеб, колбаса, яблоко.
Парень поднял на него настороженные глаза:
—Ты кто?
—Я? — Гарик усмехнулся. — Я такой же, как ты. Только мне повезло. Меня нашли.
—Кто?
—Свои. — Гарик кивнул на окна своей квартиры, где маячила Вера. — Иди в церковь, там ночлежка есть, на улице Ленина. Скажешь, что от Гарика. Пустят.
Парень взял пакет,кивнул и быстро ушёл, оглядываясь.
Гарик вернулся на лавочку, посмотрел ему вслед и подумал: «А ведь я мог быть им. И был. И кто знает, не вернусь ли?»
Но рука,лежащая на палке, была чистой, на пальце поблёскивало обручальное кольцо — самое дешёвое, какое нашлось в ломбарде, но своё. И дома ждала Вера, и мать обещала прийти вечером, и брат звонил каждую неделю, и сестра слала посылки с питерским печеньем.
Он поднял голову к небу. Весеннее, высокое, по-южному чистое. И улыбнулся.
— Живу, — сказал он вслух. — Ещё живу.
Конец четвёртой части
Если вам отозвалась история Гарика — подписывайтесь 👍 ставьте лайк ❤️, так вы помогаете появляться новым главам.
#Гарик #повесть #жизненныеистории #силадуха #продавецсчастья #дорогадомой 🌟🙏✨