В кабинете психолога происходит странная вещь. Мы, обученные, вооруженные методами и техниками, приходим с планом. Мы знаем, куда ведем клиента. Мы — профессионалы. Мы контролируем процесс.
А потом случается что-то, что ломает этот план. Клиент говорит то, что не вписывается. Наша блестящая интерпретация падает в пустоту. Или мы сами вдруг чувствуем что-то, что не можем объяснить ни супервизией, ни контрпереносом. И в этот момент, в этой трещине, в этом «я не знаю, что делать», — вдруг происходит исцеление.
Что это было? Ошибка? Сбой? Или, может быть, наоборот — самый настоящий момент терапии, тот, ради которого мы здесь?
Швейцарский аналитик Адольф Гуггенбюль-Крейг в своей знаменитой книге «Власть архетипа в психотерапии и медицине» предлагает смелую мысль: настоящая терапия начинается не тогда, когда психолог всемогущ, а тогда, когда его всемогущество заканчивается. И в этот момент на сцену выходит нечто большее, чем наше Эго. Юнгианцы называют это Самостью.
Самость — это не вы и не я. Это «третье»
Давайте сразу договоримся: Самость — это не про «самооценку» и не про «самореализацию» в популярном смысле. Это термин Карла Юнга, который обозначает центр всей психики, включая то, что мы знаем о себе, и то, что скрыто в бессознательном. Если наше Эго — это капитан корабля (который думает, что управляет всем), то Самость — это сам океан, звезды, ветер и течения. И иногда океан знает маршрут лучше капитана.
Гуггенбюль-Крейг показывает, что в терапии постоянно разыгрывается архетипическая драма. Есть два полюса: Целитель (сила, знание) и Больной (слабость, уязвимость). В обычной, неосознанной работе мы расщепляем эти полюса: психолог становится «целителем», клиент — «больным». Это удобно. Это создает понятную иерархию. Но это не исцеляет. Потому что это искусственное разделение того, что по природе своей едино.
Самость же — это та сила, которая толкает эти полюса обратно друг к другу. Она не терпит разделения.
Когда рушатся планы: Эдип на пределе
Гуггенбюль-Крейг анализирует трагедию царя Эдипа. Эдип — человек с гигантским Эго. Он разгадал загадку Сфинкса, спас город, стал царем. Он уверен, что способен решить любую проблему. Но когда правда о его прошлом начинает выходить наружу, он делает все, чтобы сохранить контроль. Он расследует, допрашивает, угрожает. Его Эго борется до последнего.
И только в момент, когда Эго оказывается на пределе — когда рушатся все опоры, когда он понимает, что не может ничего изменить, — происходит нечто. Гуггенбюль-Крейг пишет: «Именно в этот напряженный трагический момент, когда эго Эдипа находится на пределе своих возможностей, проявляется самость, и сквозь бренную человеческую оболочку начинает сквозить божественная искра» .
В терапии это случается постоянно. Вы делаете всё, что знаете. Вы пробуете техники, меняете стратегии. Клиент не меняется. Или сопротивление нарастает. И в какой-то момент вы сдаетесь. Не в смысле «бросаю», а в смысле «я не знаю, я не могу, я просто буду здесь с тобой».
И именно в этот момент — в точке краха профессионального всемогущества — часто приходит исцеление. Потому что вы перестали играть в «целителя» и стали просто человеком. А клиент перестал быть просто «объектом терапии» и стал человеком. И в этой встрече двух людей, а не ролей, начинает действовать Самость.
Одно из самых острых наблюдений Гуггенбюля-Крейга: когда психолог цепляется за власть (за позицию «я знаю», «я главный», «я тебя спасу»), он бежит от Самости. Потому что власть — это попытка искусственно удержать расщепленный архетип за счет доминирования. Я — целитель, ты — больной, и так будет, пока я держу руку на пульсе.
Но Самость требует другого. Она требует смирения. Не унижения, не самоуничижения, а именно смирения — признания того, что есть вещи, которые выше моего контроля, выше моей квалификации, выше моей методики.
Когда психолог говорит: «Я не знаю» — это не признание слабости. Это открытие двери для Самости. Когда он говорит: «Я тоже могу ошибаться» — он перестает защищать свой образ и начинает быть реальным. Когда он говорит: «Я не могу исцелить тебя вместо тебя» — он возвращает клиенту его собственную силу.
И парадокс: именно в этом отказе от власти психолог обретает подлинную власть — власть быть проводником, а не спасателем.
Мы приходим в профессию, чтобы помогать. Но настоящая помощь начинается там, где заканчивается наше всемогущество. Где мы перестаем доказывать, что мы «хорошие специалисты», и начинаем просто быть — с клиентом, с его болью, со своей собственной уязвимостью.
И тогда, в этом пространстве, где нет спасателя и спасаемого, а есть две раненые человеческие души, — проявляется Самость. И происходит исцеление
Автор: Леся Шандра (Палкина)
Психолог, НЛПт супервизор судьбоаналитик
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru