— А я вот прикинула: зачем мне возвращаться в мою хрущевку в Ревде? Здесь же лучше — и тепло, и море, и вы рядом
Лена поставила кружку на стол так аккуратно, как будто если не стукнуть, можно сделать вид, что ничего не слышала.
Не получилось.
Валентина Ивановна сидела напротив в цветастом халате, который она купила на местном рынке в первую же неделю, — широкий, с попугаями, — и смотрела на невестку с таким выражением, словно только что предложила ей что-то совершенно очевидное. Вроде передать хлеб.
— Мам, — осторожно начал Серёжа с дивана, не отрываясь от телефона, — ты серьёзно?
— А что такого? — Валентина Ивановна взяла с тарелки дольку персика. — Билет я сдам, деньги вернут. Ну, не все, конечно, там какой-то штраф. Но это мелочи. Главное — смысл. Зачем мне туда? Там уже октябрь скоро, холод, слякоть. А тут — вот оно всё.
Она кивнула в сторону балкона, за которым синело море.
Лена молча взяла свою кружку и сделала глоток. Чай был несладкий — она уже три дня как перестала класть сахар, потому что Валентина Ивановна с первого же утра начала комментировать: «Леночка, ты сахар-то не жалей, чай должен быть сладкий, иначе зачем вообще пить». Лена попробовала объяснить, что следит за собой. Свекровь посмотрела на неё так, что объяснять расхотелось.
Это была третья неделя.
Когда Серёжа предложил позвать маму на две недели в Сочи, Лена согласилась. Ну а что — две недели, не страшно. Свекровь она видела три раза в год, справлялась. Квартира у них была арендованная, но двухкомнатная, раскладушку поставили в зале. Лена думала: ничего, потерпим. Серёжа, когда просил, смотрел таким взглядом — виноватым и одновременно умоляющим, — что она не нашла в себе сил отказать.
Первая неделя прошла почти хорошо. Валентина Ивановна ходила на экскурсии — в горы, на дегустацию вина, к минеральным источникам. Возвращалась довольная, рассказывала за ужином. Лежала на пляже, купила шляпу с широкими полями. Вечерами смотрела свои сериалы и засыпала раньше всех. Лена выдыхала. Выходила на балкон, слушала море, думала: ну вот, нормально же.
На второй неделе свекровь начала обживаться.
Сначала она переставила специи на кухне. «Так же удобнее, Леночка, соль должна быть рядом с плитой, а не в дальнем углу». Лена переставила обратно. На следующее утро соль снова стояла у плиты. Лена решила не спорить — всё равно уедет через неделю.
Потом Валентина Ивановна повесила в ванной свой халат на Ленин крючок, потому что «там лучше сохнет, у окна». Потом стала вставать раньше всех и варить кашу — овсяную, на воде, без соли, потому что «желудок с утра надо беречь», — и каждое утро Лена находила на столе тарелку с этой кашей и чувствовала что-то среднее между благодарностью и желанием выйти в окно.
На второй же неделе выяснилось, что у Валентины Ивановны есть мнение по поводу всего.
По поводу того, как Лена моет посуду — «ты сначала жирное мой, потом чашки, а не наоборот». По поводу того, когда стоит ложиться спать — «вы молодые, а спите до десяти, это вредно, тело должно отдыхать в правильные часы». По поводу того, что Лена читает с телефона перед сном — «свет от экрана портит глаза, вот увидишь, лет через десять скажешь, что я была права». По поводу того, как надо выбирать помидоры на рынке — «не бери красные, Леночка, бери те, что с бочком, они слаще».
Лена терпела. У неё был выработан способ: кивать, говорить «угу», и продолжать делать то, что делала. Это не всегда помогало, но давало ощущение, что она не совсем сдалась.
Серёжа в эти дни был как-то особенно занят телефоном. Лена замечала, что когда мать начинала что-то говорить, он очень сосредоточенно смотрел в экран. Это тоже была его стратегия — старая, отработанная. Мама всегда так говорила, мама так делает, мама имеет в виду хорошее.
Вечером на девятый день они с Серёжей вышли вдвоём на набережную — первый раз без Валентины Ивановны, та устала и осталась дома. Шли молча. Море было тёмное, фонари отражались в воде длинными столбиками.
— Ты злишься? — спросил Серёжа.
— Нет.
— Правда?
— Правда. Я не злюсь. Я устала.
Серёжа взял её за руку. Молча. Они дошли до конца набережной, постояли, вернулись.
Это было почти хорошо.
А назавтра выяснилось, что у Серёжиной мамы появилась подруга.
— — —
Зинаиду Лена увидела в первый раз издалека.
Они с Валентиной Ивановной сидели на пляже в одинаковых полосатых креслах и о чём-то разговаривали — свекровь жестикулировала, незнакомая женщина в синей панаме кивала и что-то отвечала, потом они обе засмеялись.
Лена лежала на полотенце метрах в десяти и делала вид, что читает. Смотрела из-за книги.
Они проговорили часа два. Потом Валентина Ивановна вернулась за термосом, который оставила в сумке.
— Мам, кто это? — спросил Серёжа.
— Зинаида. Из Перми. Хорошая женщина, — сказала свекровь, как будто это всё объясняло. Взяла термос и пошла обратно.
Лена подняла взгляд от книги и посмотрела им вслед. Две пожилые женщины в панамах шли к морю бок о бок, что-то говорили друг другу.
Серёжа лежал рядом и смотрел в небо.
— Нормально, — сказал он. — Пусть общается.
— Я ничего не говорю, — сказала Лена.
— Ты молчишь.
— Я читаю.
— Ты не переворачиваешь страницу уже двадцать минут.
Лена перевернула страницу.
На следующий день Зинаида снова оказалась на пляже. Потом они с Валентиной Ивановной вместе пошли на рынок. Потом приходила к ним в квартиру на чай — Лена налила всем по кружке, поставила печенье, и они проговорили ещё три часа, пока Серёжа пытался смотреть в соседней комнате футбол и ничего не слышать.
Зинаида оказалась нормальным человеком. Лена это признала про себя, хотя и не вслух. Говорила прямо, не жаловалась. Когда Лена что-то спрашивала — отвечала без лишних слов. Не пыталась лезть, куда не просят.
Из-за неё-то всё и началось.
— — —
А теперь — вот это.
— Валентина Ивановна, — сказала Лена, и голос у неё получился очень спокойным, — у нас аренда до двадцать восьмого. Мы уезжаем двадцать восьмого.
— Ну так я и говорю — вы уедете, а я останусь. Сниму комнату где-нибудь. Тут недорого, я узнавала. Одна хозяйка на рынке говорила, что сдаёт.
— Ты будешь жить одна? — Серёжа наконец отложил телефон.
— Почему одна? Тут люди кругом. Вон, Зинаида — она уже третий сезон ездит, говорит, что лучше места нет.
— Мам, ты три дня как познакомилась с женщиной на пляже и уже планируешь остаться тут жить?
— Не жить, Серёжа, не преувеличивай. До ноября. Потом вернусь, пока холода не встали.
Лена встала, унесла кружку на кухню, поставила её в мойку. За окном пальма качалась на ветру. Где-то внизу кричали чайки.
Она стояла и смотрела на эту пальму и думала о том, что у них с Серёжей было пять дней до приезда свекрови. Пять дней вдвоём — они дошли до водопада, поели в ресторанчике у самой воды, где подавали форель в глиняных горшочках и ставили на стол вазочку с базиликом, спали до десяти и никуда не торопились. Серёжа взял её за руку прямо на набережной — просто так, без повода — и они стояли и смотрели на закат, пока небо не стало совсем тёмным.
А потом приехала Валентина Ивановна с двумя чемоданами и банкой домашних огурцов «в дорогу».
— Лен, — позвал Серёжа из комнаты.
Она вернулась. Валентина Ивановна доедала персик и смотрела в окно с мечтательным видом. На руке был браслет из ракушек — тоже с рынка, нитка немного криво завязана.
— Мам, слушай, — Серёжа говорил осторожно, — это всё здорово, конечно. Но ты подумала, что здесь всё-таки чужой город. Врача, если что, где искать? Пенсия у тебя — как ты будешь снимать?
— Пенсия нормальная. Я не транжира.
— Мам.
— Серёжа, мне шестьдесят четыре года. Я не маленькая.
— Именно поэтому я и говорю.
— Что — «именно поэтому»? — Валентина Ивановна поставила косточку на блюдце и посмотрела на сына. — Именно поэтому мне надо сидеть в Ревде и смотреть в окно на гаражи? Я всю жизнь работала. Тридцать два года на заводе. Я имею право пожить нормально?
В комнате стало тихо.
Серёжа молчал.
Лена смотрела на свекровь и неожиданно для себя подумала, что та права. Не в том, чтобы остаться — это была катастрофа. Но в том, что она права про гаражи.
Валентина Ивановна жила в двухкомнатной хрущевке на пятом этаже без лифта. Окна выходили во двор, где стояли гаражи-ракушки и росла одинокая берёза. Каждый раз, когда Лена приезжала с Серёжей на праздники, она замечала, как квартира пахнет закрытым пространством — не плохо, просто закрыто. Как будто воздух менялся редко. На подоконнике стояли цветы — много, горшков двенадцать, — и Лена всегда думала, что свекровь с ними разговаривает. Больше особо не с кем.
Свекровь вставала в шесть, шла на рынок, готовила, смотрела телевизор, звонила подружкам, ложилась спать. И снова. Год за годом.
Здесь она за три недели стала другой. Загорела — впервые за много лет по-настоящему, не дачный загар до локтя, а нормальный, ровный. Купила халат с попугаями, браслет, лёгкие сандалии. Подружилась с Зинаидой, с продавщицей персиков. В прошлую пятницу Лена слышала, как они смеются через стену — Валентина Ивановна смеялась запрокинув голову, по-настоящему.
Лена такого от неё не слышала никогда.
— Мама, — сказала Лена, — а ты Зинаиде говорила, что хочешь остаться?
— Говорила. Она сказала — правильно, чего туда-то.
— А комната у той хозяйки — она сколько берёт? — подала голос Лена.
— Леночка, ты что — против? — Валентина Ивановна прищурилась.
— Я не против. Я просто спрашиваю.
Серёжа смотрел на жену с выражением лёгкой паники.
— Ну, — Валентина Ивановна немного смягчилась, — она говорила, тысяч пятнадцать-восемнадцать в месяц. Это с завтраком. Хозяйка сама готовит, там несколько постояльцев.
— Это нормально, — сказала Лена.
— Нормально, — согласилась свекровь. Но всё ещё осторожно.
— Только, — Лена помолчала, — вы с Зинаидой, если обе останетесь, — там рядом есть что снять? Вдвоём же веселее.
— Ну, — Валентина Ивановна задумалась, — это надо у неё спросить. Она пока не говорила, что останется. У неё внуки в Перми.
— Вы же подружились. Предложите ей.
— Лена. — Серёжа произнёс её имя тоном человека, который не понимает, что происходит, но чувствует, что лучше не вмешиваться.
Она встала, пошла на кухню, поставила чайник. Крикнула оттуда:
— Я просто говорю — если оставаться, то с кем-то. Одной в незнакомом городе — это одно. С подругой — другое.
Валентина Ивановна молчала. Лена слышала, как та что-то перекладывает на столе.
Потом свекровь сказала задумчиво:
— Зинаида говорила, что думает ещё недели на две. Но у неё внуки в Перми, надо к дочке.
— Вот видите, — сказала Лена, входя обратно с чайником, — значит, вместе не получится. Ей надо ехать.
— Ну. — Валентина Ивановна вздохнула. — Ну да.
— А одной — вы же понимаете сами — мало ли что. Серёжа переживать будет. Я буду переживать.
Последнее было немного неправдой. Лена переживала бы умеренно. Но сказала она это очень убедительно. И даже сама почти поверила — потому что в глубине что-то такое было. Маленькое. Но было.
Валентина Ивановна посмотрела на неё долго. Потом на Серёжу. Потом снова в окно.
— Ну и что вы предлагаете? Ехать в эту слякоть?
— Мам, — Серёжа почуял момент, — мы на следующий год снова приедем. Те же числа. Или раньше, в июне — говорят, в июне здесь хорошо, народу меньше.
— В июне не так жарко, — добавила Лена, — море тёплое, но без этой духоты. И цены немного ниже.
— В июне, говоришь. — Валентина Ивановна потеребила кисть халата.
— Июнь тут хороший месяц.
— А в хрущевке моей кто поливать будет — у меня цветы на подоконнике. Двенадцать горшков, за ними глаз нужен.
— Соседка Нина Павловна, — сказал Серёжа.
— Нина Павловна сама уезжает в июне, к дочке в Самару.
— Значит, автополив поставим, — сказал Серёжа. — Капельный, настроить один раз — и всё.
— Автополив. — Валентина Ивановна произнесла это с видом человека, которому рассказывают про телепортацию.
— Мам. Они реально работают.
Она помолчала ещё. За окном чайка закричала пронзительно — потом стихла.
— Ну хорошо, — сказала наконец Валентина Ивановна. — Поеду. Но в следующем году — чтоб точно.
— В прошлый раз ты сама не смогла.
— Я не смогла, потому что вы позвонили в мае. А у меня в мае — огород у Тамары. Надо заранее говорить.
— Хорошо, — сказала Лена. — В феврале скажем.
— В феврале, — повторила Валентина Ивановна. — И чтоб на месяц. Если уж ехать — так на месяц.
Серёжа перевёл взгляд с матери на жену и обратно — с выражением человека, который не понял, что произошло, но чувствует, что всё разрешилось.
— На месяц, — сказала Лена.
— — —
До отъезда оставалось четыре дня.
Лена думала, что будет легче — раз договорились. Но на следующее утро она проснулась в половине восьмого от запаха. На кухне варилась овсяная каша.
Она лежала и смотрела в потолок. Серёжа сопел рядом — он всегда спал на спине и не слышал запахов.
Лена встала, пошла на кухню. Валентина Ивановна стояла у плиты в своих попугаях, помешивала кашу и смотрела в окно. За окном было раннее утро, пальма, море, розовый свет.
Лена налила воду в чайник. Поставила. Стояла.
— Валентина Ивановна.
— Ну?
— Вы, если хотите... в следующем году, если приедете пораньше и пожить подольше — это нормально. Мы придумаем. Я просто хочу, чтобы вы знали.
Свекровь обернулась. Посмотрела — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять, серьёзно человек или нет.
— Придумаем?
— Ну, аренду можно взять на месяц. Там посмотрим.
— Леночка, — сказала Валентина Ивановна медленно, — ты меня пугаешь.
— Почему?
— Потому что ты в первый раз говоришь что-то, от чего мне не хочется уезжать ещё больше. Это нечестно.
Лена засмеялась. Сама того не ожидала — просто засмеялась, коротко, но по-настоящему.
Валентина Ивановна смотрела на неё с удивлённым, почти растроганным видом — невестка смеялась при ней впервые.
— Каша готова. Садись.
Лена села. Перед ней поставили тарелку.
За окном море было розовым. Далеко у горизонта шёл корабль.
— Сахар класть? — спросила Валентина Ивановна.
— Немного, — сказала Лена.
— Это правильно. Совсем без сахара тоже не нужно.
— Да, — согласилась Лена.
И это было правдой.
— — —
В день отъезда Зинаида пришла провожать.
Невысокая, круглолицая, в панаме набекрень — Лена увидела её вживую впервые вот так, близко. До этого только слышала смех и голос в телефоне, когда они с Валентиной Ивановной созванивались.
Зинаида обняла свекровь крепко, по-настоящему. Потом, чуть помедлив, обняла Лену — чуть осторожнее, но тоже не для вида.
— Хорошая у тебя невестка, — сказала она Валентине Ивановне вполголоса.
— Нормальная, — сказала Валентина Ивановна.
Лена смотрела в сторону.
— Зинаида Петровна, — сказал Серёжа, пожимая ей руку, — вы только маму больше не переманивайте.
— Да она сама, — засмеялась Зинаида.
— Неправда, ты первая сказала — оставайся.
— Я сказала — подумай. Это разные вещи.
— Это одно и то же.
Они спорили с таким удовольствием, как спорят только люди, которым хорошо вместе. Лена смотрела на них и думала, что три недели назад они не знали друг друга. А теперь обменивались номерами и говорили «позвони, как доедешь» тоном давних подруг.
Серёжа тащил чемоданы. Мамин оказался тяжелее двух Лениных вместе — неизвестно как набралось.
— Банку не забудь, — напомнила Валентина Ивановна.
— Какую банку?
— С огурцами. За холодильником стоит, в углу.
Серёжа пошёл за банкой.
Лена стояла рядом с Зинаидой. Помолчали.
— Она про вас хорошо говорит, — сказала Зинаида негромко. — Говорит — невестка строгая, но справедливая. И что вы её не жалеете — а это хорошо. Жалеют стариков, а не взрослых людей.
Лена не нашлась с ответом. Просто кивнула.
Серёжа вернулся с трёхлитровой банкой — тяжёлой, с огурцами в рассоле. Поставил на заднее сиденье, придерживая.
Лена зашла с другой стороны. Валентина Ивановна — последней.
— В феврале не забудьте! — крикнула Зинаида с тротуара.
— Не забудем! — отозвалась свекровь из окна.
Машина тронулась. Зинаида махала рукой — пока не скрылась за поворотом.
— Хорошая женщина, — сказала Валентина Ивановна, глядя назад.
— Ну так переписываться будете, — сказал Серёжа.
— Переписываться — это не то. Это вот — сидеть рядом, разговаривать — это другое.
— Знаю, — сказал Серёжа.
Ехали молча. Море мелькало между домами — кусочками, всё меньше. Потом кончилось.
— Лен, — сказала Валентина Ивановна негромко.
— Да?
— Ты правда не против, если в следующем году на месяц?
Лена подумала секунду. По-настоящему.
— Правда.
— А то я думала — ты против. Всё время думала, пока мы там сидели.
— Я три недели думала, что я против, — сказала Лена. — Потом перестала.
Серёжа покосился на жену — быстро, вопросительно. Потом снова на дорогу.
Валентина Ивановна засмеялась — коротко, но по-настоящему.
— Честная, — сказала она. — Это хорошо. Лучше честная, чем добрая на словах.
Такси выехало на трассу. Горы, лес, скалы. Море осталось позади.
Лена откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
В феврале. Забронировать. На месяц.
Она подумала, что к тому времени успеет привыкнуть к этой мысли. Может, найдёт квартиру с двумя спальнями — с дверью, которую можно закрыть. Чтобы по утрам пахло кашей, а она шла на кухню и говорила «доброе утро», и это не было усилием.
Почти не было.
Или было — но такое усилие, которое стоит делать.
Лена не была до конца уверена.
Но думала об этом без прежней тяжести.
Серёжа взял её за руку — просто так, без повода. Как тогда, на набережной.
За окном шли горы. Где-то там, за ними, было море.
Она не открывала глаза — просто держала его руку и думала: в феврале.
Посмотрим.