Дорогие мои, сегодня у нас в гостях история, от которой у меня самой сердце сжалось. Вы знаете, бывают такие судьбы, что читаешь и думаешь: ну как же так, ну почему? Человек талантливый, красивый, работящий, а счастье всё мимо, мимо. Будто кто-то невидимый переставил стрелки, и поезд так и не пришёл на нужную станцию.
Речь пойдёт о Борисе Сморчкове. Для многих из нас он навсегда остался тем самым Николаем из «Москва слезам не верит» — простым, надёжным мужиком в телогрейке, который променял столичную суету на любовь и деревенский дом. А за кадром у этого актёра была своя, куда более драматичная картина. Одна женщина, которую он любил до самой последней минуты, уехала в Канаду и растила детей с другим. Другая, которую он мог бы сделать счастливой, услышала от него предложение слишком поздно, а когда сама решилась сказать «да», он не поверил.
Знаете, как моя бабушка говорила: «Милый, счастье — оно как гриб: ищешь — не видишь, а как перестанешь — оно под ноги лезет». Вот у Бориса всё было наоборот. Он искал, ждал, предлагал, а когда счастье само шло в руки — отмахивался, думал: «Не может быть, не про меня это».
И сегодня я предлагаю вам вместе пройти по этому пути. От деревенской избы под Суздалем до общаги «Современника». От бортпроводника международных линий до актёра, который держал в руках «Оскара», но так и не дождался главной роли в своей жизни.
Москвич с корнями в земле
Борис Сморчков родился в Москве, но, как говорят в народе, «московским лоском» от него и не пахло. И всё потому, что родители его были из тех самых, коренных, суздальских. Перебрались в столицу сразу после его рождения, но душой так и остались в деревне. Отец работал прорабом на стройках — руки у него были вечно в мозолях, с ноготками, обломанными об кирпичи. А мать, Екатерина, управляла домом и детьми (а их было четверо) с такой твёрдостью, что соседи, бывало, шутили: «Катерина у нас как председатель колхоза — если сказала “надо”, значит, точно надо». Через тонкие стены этих старых московских квартир часто разносился её звонкий голос, но в этом крике не было злобы — была забота.
Летом вся семья сбегала из душной Москвы в родовую избу под Суздалем. Там Борис превращался из городского парня в настоящего деревенского умельца. Он уже в шестнадцать лет мог и крышу перекрыть, и замок поменять, и дедовы часы отремонтировать. Соседи ахали: «Ну и золотые руки у парня!» А он только усмехался и вытирал стружку со лба. Потом эти руки спасли его в лихие девяностые, когда актриса Людмила Иванова (та самая Шурочка из «Служебного романа») затеяла строить дачу на Оке. Бригада нанятых строителей развела руками: «Слушай, мать, доски кривые, сруб ведёт. Кто ж тебе это всё соберёт?» Людмила Ивановна махнула рукой: «Эх вы, работнички. Везите сюда Сморчкова. Он у нас прораб от Бога».
Борис не отказался. Приехал, неделю колдовал над срубом, и стены встали ровно, как солдаты на параде. Иванова тогда рассмеялась: «Борь, да ты же родился не в Москве, а в рубанке!» Он лишь крякнул, вытирая пот: «Дерево, оно честнее людей. Не подведёт».
Эта фраза потом станет для него почти пророческой. Дерево не предавало — люди, обстоятельства, судьба иногда предавали.
Нечаянное кино и путь на сцену
В кино Борис попал случайно. Как часто бывает с нашими актёрами — шёл по улице, а его остановили двое в кепках-восьмиклинках и пригласили сняться в эпизоде картины «Зелёный патруль». Съёмочная площадка пахла порохом холостых патронов и свободой. И парень понял: «Буду актёром». Решил поступать в Щуку, но с треском провалился. Тогда ушёл в армию, служил на китайской границе пограничником. Там, вдали от дома, он пел в самодеятельности. У него оказался приличный голос, и один офицер как-то заметил: «Сморчков, да у тебя голос — заслушаешься. Марш на прослушивание!» Так Борис попал в армейский ансамбль, где пел «Смуглянку» так, что полковники плакали в усы.
Вернувшись, он достал из чемодана потрёпанную афишу «Зелёного патруля» и понял — надо пробовать снова. Но денег на репетиторов не было. Тут помогла сестра, которая работала стюардессой. Она устроила Бориса в «Аэрофлот» бортпроводником. Представляете? Наш герой, который потом будет играть простых мужиков, сначала летал на международных рейсах. Он быстро выучил английский, надел белую рубашку и полгода разносил икру дипломатам на линиях Москва — Париж. Коллеги завидовали: «Везёт же некоторым, оклад аж шесть сотен!» А Борису было плевать на оклад. Днями напролёт он штудировал Станиславского, готовил этюды. И как только узнал, что его зачислили на курс, оставил стабильность за бортом самолёта и стал бедным, но бесконечно счастливым студентом Щуки.
Анечка, которая стала всем
На первом курсе он увидел её. Анну Варпаховскую. Девушку с хрустальной красотой, дочь известного режиссёра, чьи спектакли когда-то ставили в МХАТе. Она вращалась в кругу московской элиты, а он — простой парень из семьи прораба и «председательши». За спиной Бориса шушукались: «Мезальянс чистой воды. У них даже фамилии не склеивались: Варпаховская и… Сморчков». Один из актёров, Борис Галкин, позже вспоминал: как бриллиант в оправе из берёсты.
Но Борис не сдавался. Он ходил за Анной хвостом, носил её сумку, бегал за булочками, встречал и провожал. И всё время ловил её взгляд, пытаясь угадать, что же ещё надо сделать, чтобы она поверила в его чувства. Анна принимала его любовь благосклонно, страстью к нему, может, и не пылала, но на предложение руки и сердца ответила «да».
Что удивительно: деревенская семья Сморчковых сразу приняла эту «принцессу-интеллигентку» как родную. Мать Екатерина усаживала её за стол, угощала пирогами, приговаривая: «Кушай, дочка, ты ж у нас худющая, но всё равно красавица!» Анна потом признавалась подругам: «У них дома так тепло. Какие душевные, добрые люди».
Это был самый счастливый период в жизни Бориса. Он служил в «Современнике» — одном из лучших театров страны. И был женат на любимой женщине. Коллеги видели, как он постоянно читает. «Борь, опять Достоевского грызёшь?» — подтрунивали над ним. Он краснел, прижимая к груди потрёпанный томик: «Аня советует». «Идиота» он читал как молитву, пытаясь дорасти до её мира.
Но книги не спасли этот брак. Никто точно не знает, почему они расстались. Поговаривали, что Анна очень хотела родить ребёнка, но беременность никак не наступала. Для неё семья без детей была немыслима. Развод случился тихо, как захлопнувшаяся книга. Без скандалов, без дележа имущества. Просто однажды они перестали быть мужем и женой.
А Борис остался один. И остался навсегда, как потом выяснится, в плену у этой женщины.
Съёмки, которые всё могли изменить
В 1979 году на экраны вышел фильм, который стал судьбой для многих актёров. «Москва слезам не верит». Режиссёр Владимир Меньшов сначала даже не рассматривал «розовощёкого парня с деревенской полнотой» на роль Николая. Но ассистент разглядел в нём то главное — «настоящего мужика», того самого, кто в сцене с Баталовым сыграет правду жизни.
На съёмках Борис встретил Раису Рязанову. Она играла его экранную жену. И он влюбился. По-настоящему, по-сморчковски — всей душой. Носил ей стулья в перерывах, сдувал пылинки, кормил бутербродами. Раиса видела, как он к ней неравнодушен, но сначала не воспринимала всерьёз. Думала — просто актёрское увлечение, партнёрская симпатия.
Однажды после съёмок они шли от её дома в Трубниковском переулке. Борис вдруг, как бы между делом, рассмеялся и бросил: «Слушай, а выходи за меня замуж!» Наступила неловкая пауза. Раиса смутилась: «Борь, ну что же ты прямо на улице, вот так вот с бухты-барахты…» Он больше не настаивал. Продолжал заботиться, но сблизиться не пытался. А она, говорят, за три месяца съёмок разглядела в этом «простачке в телогрейке» не просто партнёра, а человека большой души. И, как позже шептались коллеги, Раиса наступила на горло своей гордости и сама сделала ему предложение. Но Борис почему-то не воспринял её слова всерьёз. Буркнул что-то вроде: «Не надо меня жалеть». Может, не поверил, что она говорит искренне? Может, в голове всё ещё звучало имя — Анечка?
Так они и разошлись после съёмок. Пути их окончательно разошлись.
Анечка бы поняла
А Борис продолжал жить в театральном общежитии «Современника», где ему выделили комнату. Друзья пытались его женить. Сваты со всех сторон. Он встречался с женщинами, даже симпатичными, даже очень. В Питере, например, сестра познакомила его с молодой художницей — красивой, талантливой. И опять мимо. Почему?
Потому что любовь к Варпаховской у Сморчкова так и не прошла. Всех новых пассий он сравнивал с «бывшей». То и дело срывалось с языка: «Анечка бы поняла…», «Анечка бы сделала так…» Это как заноза, которая не выходит, сколько ни ковыряй.
А Анна тем временем строила новую жизнь. В 90-х она с новым мужем и двумя детьми уехала в Монреаль, где основала Русский театр имени своего отца. С Борисом она поддерживала связь, и когда дела пошли в гору, предложила ему перебраться в Канаду. «Не нужны мне клёны, люблю берёзы», — отрезал Сморчков. Не захотел уезжать. Не захотел начинать всё с чистого листа. Или, может, просто не мог видеть её с другим.
Актёр одной роли
После триумфа «Москвы…» Борис так и остался «актёром одной роли». Режиссёры упорно снимали его в образе «простого мужика»: лесник в «Возвращении резидента», милиционер в «Ночном происшествии», полковник в картине «У опасной черты». Но это были небольшие, проходные роли. Главного так и не случилось.
В театре дела обстояли не лучше. Как позже скажет главный администратор «Современника» Галина Лиштванова: «Он один из всего театра имел Оскар (фильм получил премию Американской киноакадемии — прим.), и, конечно, ему завидовали. Я думаю, что руководство тоже не могло пережить этот момент. И поэтому для него не нашлось спектакля, где он мог сыграть более яркую, масштабную роль».
Борис не роптал. Он был из тех, кто никогда ничего не просил. Не ходил по кабинетам, не требовал ролей, не устраивал скандалов. Режиссёр Андрей Житинкин позже скажет о нём: «Он был очень простым и слишком скромным. Всегда был согласен на любую роль и с готовностью подменял актёров, когда кто-то заболевал, безропотно выходил в массовке. Он никогда ничего не просил для себя. Не пошёл ни в местком, ни в партком, ни к директору, мол, дайте мне роль. Никогда ничего не требовал». Он был как складной нож в кармане режиссёра — всегда под рукой, но не для парадного стола.
И этим обесценил себя.
Зелёный змий
Одиночество сделало своё дело. Борис начал выпивать. Коллеги вздыхали — они помнили другого Сморчкова, щукинского первокурсника, который брезгливо морщился на студенческих попойках. А теперь он всё чаще появлялся нетрезвым.
Ролей становилось всё меньше. Когда у него не было спектаклей, он всё равно приходил к зданию «Современника». Просто сидел на лавочке — часто подвыпивший. Актёры сочувствовали, пытались вразумить: «Боря, ну чего ты тут маячишь? Иди домой. Волчек ведь увидит тебя вот такого… Ну и что, что у тебя сегодня выходной. Ты сам куёшь свой неприглядный образ». Борис лишь наивно хлопал глазами, как школьник, пойманный на курении за гаражами.
К 2000-м его имя окончательно исчезло с афиш. Правда, квартиру от театра ему всё-таки дали — небольшую двушку в центре. Но ему уже было всё равно. «Зелёный змий» захватил его полностью.
Однажды он пришёл на спектакль подшофе, и терпение Галины Волчек лопнуло. Она не уволила его — пожалела, но понизила в должности и зарплате. Бориса перевели в реквизиторский цех, где он изготавливал декорации и мебель. Унизительно для человека, который держал в руках «Оскара». Но он и там не продержался долго.
Горький итог
В последние годы жизни Борис сильно сдал. При встрече его не узнавали уже не только зрители, но и коллеги. В шестьдесят он выглядел на двадцать лет старше. Сердце, изношенное алкоголем и тоской, остановилось весной 2008-го.
На Востряковском кладбище с ним прощались коллеги по «Современнику». И прилетела его Аня. Живя за границей, она случайно увидела некролог в газете, помчалась в аэропорт и успела попрощаться с тем, кто так преданно любил её всю жизнь.
Многие потом спрашивали: почему же он так горько кончил? Почему такой талантливый, такой добрый, такой умелый человек остался один? Мне кажется, ответ прост и страшен одновременно. Он не умел просить. Не умел требовать. Он был из тех, кто отдаёт, но не принимает. Как та самая доска, из которой он делал мебель: честная, прямая, но её можно поставить в угол, и она будет стоять молча, пока не сгниёт.
Вместо послесловия
Дорогие мои, когда я готовила этот материал, я поймала себя на мысли: сколько же у нас таких Борисов Сморчковых — скромных, талантливых, не умеющих сказать «я тоже хочу»? Они приходят, делают свою работу, любят до последнего вздоха, а остаются в тени. И только когда уходят, мы вспоминаем, какими они были.
Как говорила моя бабушка: «Милый, если тебе что-то нужно — скажи. Люди не телепаты. А если будешь молчать в тряпочку — так и просидишь в углу всю жизнь». Борис промолчал. Промолчал, когда надо было требовать роли. Промолчал, когда Раиса Рязанова, возможно, ждала от него решительных действий. Промолчал, когда Аня звала в Канаду. И только в конце, уже мёртвый, он заговорил громко. Но было поздно.
А вы как думаете, можно ли было спасти эту судьбу? Или человек сам выбирает свой путь, даже если он ведёт в никуда? Поделитесь в комментариях.
И помните: счастье любит тех, кто умеет его не только ждать, но и брать в руки, когда оно само идёт. Не отмахивайтесь, как Борис. Говорите «да», когда хотите сказать «да». И не ждите тридцать лет, как его Анечка.
Ставьте лайк, если история зацепила. В следующий раз разберём ещё одну звёздную судьбу, которая могла сложиться иначе.