— Не трогай меня здесь, люди увидят! — её голос предательски сорвался на нервный шёпот, но в гробовой тишине больничного коридора этот звук прозвучал словно выстрел из глушителя, неожиданно резкий, холодный и пугающий до дрожи.
Я стоял неподвижно у матового стекла двери номер четыре, и моя ладонь, плотно прижатая к холодной поверхности, моментально стала липкой от выступившего предательского пота. Этот вонючий, ледяной пот мгновенно пропитал рубашку под мышками, несмотря на то что в коридоре городской поликлиники стояла приятная прохлада, пахнущая едкой хлоркой, дешёвым спиртом и варёной капустой, доносившейся из столовой на первом этаже. Сквозь полупрозрачную плёнку двери я различал размытые, зыбкие силуэты, и её силуэт я узнал бы где угодно, даже в кромешной тьме, даже если бы она превратилась в бесплотную тень. Этот изгиб спины был знаком мне до боли в зубах, до сладкой дрожи в коленях, и над ним возвышалась мужская фигура в зелёном медицинском халате. Руки массажиста лежали на её талии вовсе не так, как лечат, и не так, как разминают забитые мышцы после тяжёлого рабочего дня. Они лежали так, словно хозяин проверяет принадлежность вещи, словно оценивал качество товара перед покупкой, и это зрелище жгло мне глаза.
— Лена, — произнёс я, но голос не послушался меня, выйдя скрипучим и чужим, будто дверь, которую не смазывали маслом лет десять, будто ржавый механизм, который вот-вот заклинит навсегда.
Силуэт за стеклом мгновенно замер, словно почувствовав моё присутствие, а мужская фигура отстранилась, но не сразу, словно не желая выпускать добычу. Я видел, как его рука медленно и властно скользнула вниз, задержалась на бедре, и только потом он нехотя отошёл к раковине мыть руки. Вода зашумела, издавая резкий, равнодушный звук льющейся струи, который будто смывал всё человеческое, оставляя только голую, животную физиологию.
Дверь наконец открылась, и она вышла первая, словно убегая от собственного отражения. Лицо её было бледное, как мел на школьной доске, как известка на стенах нашего подъезда, а глаза бегали, не могут зацепиться ни за одну точку, скользили по полу, по стенам, по моим ботинкам, но только не по моим глазам. На губах осталась размазанная помада тёмно-вишнёвого оттенка, которую я подарил ей на годовщину нашей свадьбы, и теперь эти двадцать лет вместе, двадцать лет в одной упряжке, казались двадцатью годами лжи в конце пути.
— Виктор, ты… ты зачем пришёл? — спросила она, и голос её дрожал, как натянутая струна перед разрывом. В нём не было раскаяния, там был только животный страх разоблачения, а не страх боли, которую она мне причинила, не страх разрушения нашей жизни.
— Таблетки забыла, — соврал я, и эта ложь обожгла горло, как дешёвая водка, обжигая всё внутри. В руке я судорожно сжимал пакетик с анальгином, дешёвый белый порошок в бумажной упаковке, шуршащей в пальцах. — Спина болела, сказала.
Массажист вышел следом, высокий и лысеющий, с наглыми глазами цвета выцветшей травы на обочине дороги в августе. На бейджике было написано: «Артемий Викторович», и он вытирал руки полотенцем, смотря на меня свысока, с высоты своего превосходства и своей безнаказанности. Уголок его рта дёрнулся в презрительной ухмылке, и он произнёс:
— Жене нужно было расслабиться, — сказал он, будто объяснял ребёнку, почему нельзя трогать розетку, почему нельзя совать пальцы в огонь. — Стресс. Нервы. Работа.
Я внимательно посмотрел на его руки, длинные пальцы, сильные, с коротко стриженными ногтями, и заметил на правом мизинце золотое кольцо с печатью. Я запомнил это кольцо, запомнил запах, который шёл от него, не медицинский спирт и не формалин, а что-то сладкое, тяжёлое, приторное. Это был одеколон, дешёвый, но навязчивый, въедливый, как запах гнили в подвале.
— Пойдём, — сказал я Лене и взял её за локоть, но она дёрнулась, будто её ударили током, будто моё прикосновение обжигало кожу.
— Мне нужно записаться на следующий сеанс, — тихо сказала она, не глядя на меня, глядя в пол, где лежала пыль и окурки. — Курс не пройден.
— Курс окончен, — отрезал я, и голос мой прозвучал твёрдо и окончательно, как удар молотка по наковальне.
Мы шли по коридору, и линолеум скрипел под ногами, издавая противные звуки, будто жаловался на нашу тяжесть. Где-то монотонно капала вода, кап… кап… кап…, создавая ритм, от которого сводило скулы и начинала болеть голова. Я не оборачивался, но я чувствовал его взгляд в спине, тяжёлый, липкий, как паутина.
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул ноябрьский воздух, сырой, с примесью гари и мокрого асфальта, с запахом горящих листьев и городской пыли. Лена стояла рядом, кутаясь в пальто, кашемировое, на которое я копил три месяца, отказывая себе в рыбалке, в новом инструменте, в нормальном отдыхе.
— Это не то, что ты подумал, — начала она, и эти слова стали клише, избитой фразой, которую говорят все изменщики мира.
— А что я подумал, Лена? — я остановился и посмотрел на неё, и в её глазах отражалось серое небо, серые облака, серая жизнь. — Что вы чай пили? Что он делал тебе массаж через одежду? Что вы обсуждали погоду?
— Ты не понимаешь… мне было плохо. Голова кружилась. Он поддержал…
— Поддержал? — я рассмеялся, и звук получился сухим, неприятным, как скрип пенопласта по стеклу. — Рукой на бедре? Поддержал рукой на бедре?
Она отвернулась и замолчала, и в этом молчании было всё, все те месяцы, когда она задерживалась на работе, все те вечера, когда она говорила, что устала, и поворачивалась к стене, спиной ко мне. В этом молчании были все те странные ароматы, которые я списывал на новые кремы, на шампунь, на случайность.
— Поехали домой, — сказал я, и мы отправились в машину.
В машине было тихо, радио молчало, или я его выключил, не помню уже, но я включил печку, хотя тепла не было. Двигатель ещё не прогрелся и дул холодный воздух, пробирающий до костей, а я смотрел на её руки, лежащие на коленях, сжатые в кулаки, с белыми костяшками. На безымянном пальце блестело моё кольцо, золотое, с гравировкой внутри: «В. и Е. 2003».
Я вспомнил, как мы покупали его, тогда всё было иначе, мы жили в общаге, варили доширак на плитке, смеялись над будущим, строили планы, мечтали о детях, о доме, о старости вместе. Она тогда пахла ванилью и молодостью, свежим хлебом и надеждой, а сейчас от неё пахло чужим одеколоном и ложью, предательством и страхом.
— Виктор, пожалуйста, не надо скандала, — тихо сказала она, когда мы подъехали к дому, пятиэтажке, кирпичной, построенной ещё при Брежневе. Подъезд был тёмный, лампочка перегорела, и никто не менял её месяцами, пока я шёл впереди, слыша её шаги сзади, тяжёлые, неуверенные, шаркающие.
Квартира тридцать семь, трёхкомнатная, где мы делали ремонт сами, где я клеил обои, а она выбирала цвет, бежевый, спокойный,但现在 эти стены давили, будто сжимались, вытесняя воздух. Я прошёл на кухню, включил свет, и лампа дневного света загудела, заморгала, как умирающий жук. На столе стояла чашка с недопитым кофе, холодным, рядом лежали ключи от машины, её ключи.
— Садись, — сказал я, и она села на стул, обтянув колени ладонями.
— Сколько? — спросил я, глядя ей прямо в глаза.
— Что сколько? — она сделала большие глаза, изображая непонимание.
— Сколько раз?
Она молчала, смотрела в окно, где во дворе дети играли в футбол, и мяч глухо ударялся о стену гаража, бум… бум…
— Я не знаю… — прошептала она, и я подошёл ближе, увидев на её шее след, красное пятно, не укус, а след от пальцев.
— Ты не знаешь, сколько раз ты предала меня? Сколько раз ты легла под него?
— Это не предательство! — вдруг выкрикнула она, и глаза заблестели, наполнились слезами, но не искренними, а актёрскими. — Ты меня не слышишь! Ты никогда меня не слышал! Ты живёшь в своём мире, в своих чертежах, в своих планах! А я живая! Мне нужно внимание! Мне нужно тепло!
— Внимание? — я почувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, густое, как мазут. — Ты нашла внимание у массажиста? У этого… Артемия? У человека, который трогает чужих жён руками?
— Он меня слушает! Он понимает меня!
— Он тебя использует, Лена! — я ударил ладонью по столу, чашка подпрыгнула, кофе плеснул на скатерть, и коричневое пятно расползалось, как рана, как синяк. — Он тебя трахает, Лена!
Она вздрогнула и отшатнулась, произнеся:
— Не кричи. Соседи услышат. Марья Ивановна услышит.
— Соседи? — я посмотрел на дверь, за стеной жила Марья Ивановна, пенсионерка, бывшая председатель профсоюза на заводе, которая знает всё. Через пять минут весь подъезд будет знать, через день — вся улица, через неделю — весь завод. — Соседи? Тебе важнее соседи, чем правда? Чем наша жизнь?
— Виктор, давай спокойно, — она попыталась взять меня за руку, но я отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Уходи, — сказал я, и голос мой звучал как приговор.
— Куда? Это мой дом. Я здесь прописана. Я здесь живу двадцать лет.
— Это был твой дом. Теперь это просто стены.
— Ты меня выгоняешь? После двадцати лет? После дочери?
— Я даю тебе выбор. Или ты собираешь вещи и уходишь к нему. Или мы идём к нотариусу. Прямо завтра.
— Ты не посмеешь. Ты не сможешь.
— Посмотрим.
Я вышел из кухни и заперся в ванной, включил воду, сел на край ванны и обхватил голову руками. Вода шумела, а я смотрел на плитку, белую, с синим узором, которую мы выбирали вместе, тогда, когда мы ещё были семьёй. В голове крутились мысли, обрывки, фразы: «Курс не пройден», «Он меня слушает», «Соседи услышат».
Я достал телефон и позвонил Сергею, моему другу, с которым мы знакомы со школы, вместе в армию ходили, вместе девушек снимали, вместе на рыбалку ездили.
— Серёг, — сказал я, когда он взял трубку. — Мне нужна помощь.
— Что случилось? Голос у тебя… какой-то странный.
— Лена.
Пауза повисла долгая, тягучая, как смола.
— Витя, может, не надо…
— Что значит «не надо»?
— Ну… все знают.
— Что все знают? — я сжал телефон так, что пластик хрустнул, будто сухая ветка под ногой.
— Ну… видели её. С ним. В кафе. На прошлой неделе. В кино.
— И ты молчал? — голос сорвался. — Ты мой друг? Ты же брат мне почти!
— Мы думали, вы разберётесь. Не хотели лезть. Семья же. Дело тонкое.
— Друзья… — я положил трубку, и рука дрожала от предательства.
Так, значит, они знали, мои друзья, люди, с которыми я пил водку на рыбалке, люди, которых я выручал деньгами, когда у них машины ломались, когда дети болели. Они знали и молчали, смотрели, как я живу в неведении, как я покупаю ей пальто, как я радуюсь её улыбке.
Я вышел из ванной, и Лена стояла в коридоре, уже переодевшись в домашний халат, синий, в цветочек, старый, потёртый на локтях.
— Звонил Сергею? — спросила она.
— Да.
— И что он сказал?
— Что все знают.
Она опустила глаза.
— Видишь… все понимают. Все видят, что тебе со мной плохо.
— Что понимают? Что ты шлюха? — слова вылетели сами, грубые, тяжёлые.
— Виктор! Как ты можешь так говорить!
— Не ори на меня! — я шагнул к ней, и она отступила к стене, прижалась спиной к холодным обоям. — Кто ещё знает?
— Подруги… Коллеги.
— Коллеги?
— Да. На работе говорят. Шепчутся за спиной.
— И никто не сказал мне?
— Боялись. Ты же… ты такой замкнутый. Ты всё в себе держишь.
Я рассмеялся, опять, этот сухой, лающий смех, который пугал даже меня самого.
— Замкнутый. Я работал, чтобы у тебя была эта квартира. Чтобы у дочери была учёба. Чтобы ты могла ходить по массажистам! Чтобы ты могла покупать себе косметику!
— Дочь… — она побледнела ещё больше. — Не трогай Катю. Она ни при чём.
— А где Катя?
— У бабушки. На даче.
— У твоей матери?
— Да.
— Значит, она тоже знает?
Лена молчала, и это молчание было ответом, громче любых слов.
— Твоя мать знает, что её дочь спит с массажистом, и молчит? Она не сказала тебе остановиться?
— Она говорит, что нужно сохранить семью. Ради ребёнка. Ради статуса.
— Ради ребёнка? — я подошёл к окну, и внизу, под фонарём, стояла машина, чёрная иномарка. Я присмотрелся, номера я не видел, но чувствовал — это он, Артемий, ждёт, сигарету курит.
— Он ждёт тебя?
Лена не ответила, просто смотрела на свои руки.
— Вещи собирай.
— Виктор, пожалуйста… дай мне ночь. Подумай.
— Вон!
Она начала плакать, тихо, без всхлипываний, слезы текли по щекам, оставляли блестящие дорожки на бледной коже.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Ты останешься один.
— Уже жалею. Что не увидел раньше. Что поверил.
Она пошла в спальню, и я слышал, как открывается шкаф, как шуршат вешалки, как падает на пол коробка из-под обуви, издавая глухой удар.
Я прошёл в кабинет, к своему рабочему столу, где лежали чертежи, бумаги, карандаши, всё аккуратно, потому что я люблю порядок, порядок в вещах — это порядок в голове, но сейчас в голове был хаос, буря, разруха. Я открыл ящик, там лежал пистолет, травматический, законный, который я купил год назад, когда в районе участились кражи, когда стали резать провода в подъездах. Я взял его в руку, холодный металл, тяжёлый, но потом понял: нет, не надо. Я положил его обратно, закрыл ящик, потому что насилие не решит проблему, насилие создаст новую, я не убийца, я инженер, я создаю, а не разрушаю.
Я вернулся на кухню, Лена стояла с сумкой, небольшой, дорожной.
— Всё? — спросил я.
— Я вернусь, — сказала она. — Когда ты остынешь. Когда поймёшь, что был неправ.
— Не вернёшься. Дверь для тебя закрыта.
Я открыл входную дверь, вышла лестничная площадка, темнота, лампочка мигала.
— Прощай, Лена.
Она вышла, дверь захлопнулась, раздался щелчок запора, и я остался один. В квартире стало тихо, слишком тихо, слышно, как гудит холодильник, как тикают часы в комнате.
Я прошёл в спальню, к нашей кровати, на подушке остался след от её волос, я провёл рукой, ткань ещё хранила тепло. Я сел на край кровати, посмотрел на тумбочку, там лежала её книга, детектив, страница заложена ногтем. Я взял книгу, полистал, на полях были заметки, её почерк, аккуратный, округлый: «Он понял всё…», «Как объяснить?», «Не хочет слушать…». Это был не детектив, это был её дневник, вложенный в обложку, и я начал читать, руки дрожали, буквы плясали.
«10 октября. Артем сказал, что любит меня. Виктор ничего не замечает. Он как робот. Как машина. Ему нужна только работа».
«25 октября. Были в отеле. «Золотая осень». Номер 305. Виктор думал, я на совещании. Было страшно и приятно».
«5 ноября. Боюсь, что он узнает. Но остановиться не могу. Я как наркоман».
Я читал и чувствовал, как внутри что-то умирает, любовь, уважение, доверие, всё сгорало, превращалось в пепел, в пыль. Отель «Золотая осень», я знаю этот отель, он на окраине, дешёвый, для встреч. Я закрыл книгу, положил на место и понял: нет, так нельзя.
Я достал телефон, нашёл номер адвоката, знакомого, Алексея.
— Алексей? Это Виктор. Мне нужна консультация. Развод. Имущество.
— Что случилось? Голос сонный.
— Измена. Есть доказательства.
— Хорошо. Завтра приходи. Принеси всё, что есть.
Я положил телефон, завтра, а сегодня… сегодня нужно было выжить. Я пошёл на кухню, открыл холодильник, там стояла кастрюля с борщом, она варила его вчера, я помню запах, лавровый лист, чеснок, мясо, свёкла. Я взял ложку, попробовал, холодный, кислый. Я вылил борщ в раковину, красная жижа утекала в слив, закручивалась воронкой. Потом я взял тряпку, начал мыть посуду, тарелки, чашки, ложки, всё, чего она касалась. Вода была горячей, руки краснели, кожа сморщивалась, я тер тарелку до скрипа, до блеска.
Когда закончил, вытер руки, позвонил телефон, неизвестный номер.
— Виктор Иванович? — голос женский, строгий, с металлическими нотками.
— Да.
— Это из профкома. Завтра собрание. По поводу вашей семьи.
— Что? — я не понял сразу.
— Елена Николаевна написала заявление. Что вы применяете насилие. Что вы её выгнали. Что вы угрожали оружием.
— Она врёт.
— Мы должны разобраться. Коллектив не может оставаться в стороне. Семья — ячейка общества.
— Какой коллектив? Мы не на заводе. Мы частники почти.
— Мы все члены общества. Завтра в десять утра. Кабинет 305.
— Я не приду.
— Это обязательно. Иначе будем ходатайствовать перед руководством вашего предприятия. Уволим по статье. За аморальное поведение.
Трубку положили, гудки, профком, в наше время, они хотят меня уничтожить, морально, социально. Лена не просто ушла, она начала войну, тотальную.
Я посмотрел на часы, два часа ночи, спать не хотелось, я вышел на балкон, курил, одна сигарета за другой, пальцы желтели от никотина. Внизу, у подъезда, стояла та чёрная машина, фары не горели, но я знал — он там, Артемий, ждёт, когда она выйдет. Но она не выйдет, она у меня… нет, она ушла, куда она ушла? Я побежал к двери, открыл, выбежал на лестницу.
— Лена! — крикнул я, но в ответ была тишина.
Я побежал вниз, четыре этажа, ступени стучали под ногами, выбежал на улицу, машины не было, только следы шин на мокром асфальте, свежие. Она уехала с ним, прямо из подъезда. Я стоял посреди двора, в пижаме, босиком, холодно, ветер продувал насквозь, ветер выл в трубах.
Я вернулся в квартиру, запер дверь, на все запоры, на цепочку, прошёл в спальню, лёг на кровать, закрыл глаза, но спать не мог. В голове крутилось: «Профком», «Насилие», «Отель», они хотят меня сломать, значит, нужно ломать их.
Я встал, включил компьютер, экран засветился в темноте, начал искать, отель «Золотая осень», сайт, отзывы, нашёл номер телефона администратора, позвонил, трубку взяли не сразу.
— Алло? — сонный голос.
— Здравствуйте. Мне нужно уточнить информацию о бронировании.
— Кто вы?
— Муж. Хочу сделать сюрприз. Жене.
Пауза, долгая.
— У нас конфиденциальность.
— Я заплачу.
— Сколько?
— Две тысячи. На карту.
— Номер 305. 25 октября. Фамилия… Петровы.
— Спасибо.
Я записал, Петровы, они использовали фальшивую фамилию, значит, понимали, что делают, знали, что грешат. Я распечатал чек с сайта банка, оплата отеля, с её карты, дополнительной, я забыл про неё, думал, она закрыта. У неё была своя карта, для «мелких расходов», я думал, там косметика, продукты, а там отели, рестораны, подарки ему.
Я собрал папку, документы, чеки, распечатки, скриншоты переписки, которую удалось восстановить через знакомого айтишника. Утро наступило быстро, серое, холодное, дождь барабанил по стеклу, я побрился, оделся, костюм, галстук, выглядел нормально, только глаза… красные, мешки под глазами.
Я взял папку, поехал на работу, завод, огромный, трубы дымят, запах металла и масла, меня встретили косыми взглядами, шептались у кулера.
— Виктор Иванович, вас ждут, — сказала секретарь, не посмотрев в глаза.
— Кто?
— Директор. И комиссия.
Я зашёл в кабинет, директор, Иван Петрович, сидел за столом, рядом — представитель профкома, женщина, строгая, в очках, с седыми волосами.
— Садитесь, Виктор, — сказал директор, голос уставший.
Я сел.
— Нам поступила жалоба, — начала женщина. — От вашей супруги.
— Я знаю.
— Вы понимаете серьёзность? Насилие в семье… Это статья.
— Какое насилие?
— Она показала синяки.
— Фотографии?
— Да.
— Покажите мне.
Она достала телефон, показала, на фото — рука, синяк.
— Это не моя рука, — сказал я спокойно. — У меня руки крупнее. И потом, посмотрите на дату в свойствах файла.
— Что дата?
— Фото сделано сегодня утром. А она ушла вчера вечером. Синяк не мог появиться за ночь таким цветом.
— Она говорит, что вы били её ночью.
— Она врёт.
— У нас есть свидетели. Соседи.
— Какие соседи?
— Марья Ивановна.
— Она глухая. Она слышит только свой телевизор.
— Она слышала крики.
— Она слышала телевизор. У неё всегда громко работает.
Женщина поморщилась.
— Виктор, мы предлагаем вам пройти курс психологии. И извиниться перед супругой. Вернуть её в дом.
— Я не буду извиняться. Я не виноват.
— Тогда мы вынуждены будем поставить вопрос о вашем соответствии должности.
— Что? — я почувствовал холод в животе.
— Человек с нестабильной психикой не может работать на ответственном участке. Инженером.
— Вы угрожаете мне?
— Мы заботимся о коллективе. О репутации завода.
Я встал.
— Вот это, — я положил папку на стол. — Читайте.
— Что это?
— Доказательства её измены. Чеки. Фото. Свидетельские показания. Распечатки переписки.
Директор открыл папку, лицо его менялось.
— Отель?
— Да. 25 октября. В рабочее время.
— Это…
— Это не насилие. Это предательство.
Женщина побледнела.
— Это личные дела.
— Личные дела не должны влиять на работу. Но когда она использует служебное положение, чтобы скрыть измену…
— Что вы имеете в виду?
— Артемий. Массажист. Он работает в поликлинике, которая обслуживает наш завод. По договору.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что он использует своё положение, чтобы совращать жён сотрудников. И она не одна.
Директор нахмурился.
— Это серьёзное обвинение.
— У меня есть ещё имена.
— Какие имена?
— Я не буду называть их сейчас. Но если меня уволят… эта папка уйдёт в прокуратуру. И в газеты. «Заводской разврат». Как вам заголовок?
В кабинете повисла тишина, слышно было, как тикают часы на стене.
Директор посмотрел на женщину.
— Мы… нам нужно время.
— У вас есть час.
Я вышел, в коридоре меня ждали коллеги.
— Витя, ты чего? — спросил Сергей, подошёл, положил руку на плечо.
— А ты как думаешь? — я стряхнул его руку.
— Ну… Лена хорошая женщина. Может, ошиблась.
— Хорошая? — я посмотрел на него. — Она спит с массажистом. Она врёт мне в глаза. Она пытается меня уничтожить.
— Ну… бывает. Все люди.
— Бывает? — я подошёл вплотную. — С твоей женой бывает?
Он отступил.
— Ладно, Витя. Не горячись. Всё наладится.
— Не подходи ко мне. Ты мне не друг.
Я прошёл в свой кабинет, запер дверь, сел за стол, руки дрожали, я достал бутылку коньяка, из ящика, спрятанную, налил, выпил, жжение в горле, тепло разлилось по телу. Нужно было думать, профком не отстанет, Лена не отстанет, Артемий… я вспомнил его лицо, наглую ухмылку, нужно было встретиться с ним, лично.
Я нашёл адрес клиники, частная, «Здоровье», поехал туда, был обед, я зашёл в регистратуру.
— Мне к Артемию Викторовичу.
— Запись есть?
— Нет. Но он меня ждёт.
— Сейчас посмотрим.
Девушка позвонила.
— Вас приглашают.
Я прошёл в коридор, кабинет номер четыре, то самое стекло, я постучал.
— Войдите.
Я вошёл, он сидел за столом, курил, в кабинете пахло табаком и тем самым сладким одеколоном.
— О, муж пришёл, — сказал он. — Забрал жену?
— Нет.
— Зря. Она хорошая. Любящая.
— Ты сколько таких обработал?
— Что?
— Жён сотрудников.
Он усмехнулся.
— Они сами приходят. Я не forcing.
— Ты их шантажируешь.
— Нет. Я их лечу.
— Лечишь? Рукой на бедре?
— Это точечный массаж. Ты не понимаешь в медицине.
— Я видел, как ты её трогал.
— И что? Докажи.
— Я хочу, чтобы ты уволился.
— А то что?
— А то я расскажу всем.
— Кто тебе поверит?
— У меня есть доказательства.
— Покажи.
Я положил на стол флешку.
— Там видео.
— Какое видео?
— С камеры в коридоре.
— Откуда у тебя?
— Не важно.
Он посмотрел на флешку.
— Сколько тебе надо?
— Чтобы ты исчез.
— Я не могу. У меня контракт.
— Расторгни.
— Не хочу.
— Тогда будет скандал.
— Скандал будет тебе дороже. Тебя уволят. Жену опозорят.
— Мне нечего терять.
Он встал, подошёл ко мне.
— Ты думаешь, ты герой?
— Я думаю, я муж.
— Муж… — он рассмеялся. — Муж, который не видит, что у жены под носом. Слепой.
Я ударил его, кулаком в челюсть, он отлетел к столу, стул упал.
— Убирайся, — сказал я.
— Ты пожалеешь.
— Убирайся!
Он вытер губу, кровь.
— Хорошо. Я уйду. Но она ко мне вернётся.
— Не вернётся.
— Увидим.
Я вышел, на улице я почувствовал облегчение, но это было только начало, нужно было решать вопрос с Леной. Я поехал домой, дверь была открыта, я вошёл, в квартире было чисто, слишком чисто, вещей не было, её вещей. Я прошёл в спальню, шкаф пуст, на кровати лежал конверт, я открыл, там было письмо.
«Виктор. Прости. Я не могу так жить. Я уехала к матери. Но я вернусь. Когда ты поймёшь, что был не прав. Лена».
Я скомкал письмо, бросил в угол, она не вернётся, она ждёт, когда я сломаюсь, когда я приползу, не дождётся. Я позвонил адвокату.
— Алексей. Начинаем.
— Что нужно?
— Развод. Дележ.
— Есть дети?
— Дочь. Совершеннолетняя.
— Хорошо.
— И ещё. Нужно найти человека.
— Кого?
— Артемия.
— Зачем?
— Нужно проверить его лицензию.
— Я понял.
Я положил трубку, прошло две недели, я жил как робот, работа, дом, работа, друзья не звонили, родственники молчали, одиночество, оно давило, но я держался.
Однажды вечером позвонил адвокат.
— Виктор, есть новости.
— Какие?
— По Артемию.
— Говори.
— У него нет лицензии.
— Что?
— Он работает нелегально.
— Как так?
— Лицензия просрочена.
— Это хорошо.
— Это не всё.
— Что ещё?
— Он должен налоговой.
— Сколько?
— Много.
— И?
— И у него есть ещё одна клиника.
— Где?
— В соседнем городе.
— И там тоже?
— Да.
— Значит, это система.
— Да.
— Что делать?
— Писать заявление.
— Пиши.
— А Лена?
— А что Лена?
— Она может пострадать.
— Пусть страдает.
— Ты жесток.
— Я справедлив.
Через месяц состоялся суд, развод, имущество пополам, но квартира осталась мне, так как я её покупал до брака, Лена получила компенсацию, небольшую. Артемия уволили, лицензию аннулировали, его клинику закрыли, он уехал, говорят, в другой регион. Лена осталась одна, мать её не приняла, сказала: «Сама виновата», подруги отвернулись, коллеги шептались.
Я видел её однажды, на улице, она постарела, лицо уставшее, она посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но я прошёл мимо, не обернулся. Боль ушла, осталась пустота, но пустота лучше, чем ложь.
Я сидел в кабинете, смотрел на чертежи, всё было аккуратно, порядок, я взял карандаш, начал рисовать, новый проект, новая жизнь, без неё, без лжи, без предательства. За окном шёл снег, белый, чистый, заметал следы, я допил чай, холодный, встал, выключил свет, вышел, запер дверь, на все запоры, теперь я был в безопасности. Но я знал, что где-то там, в темноте, они ждут, ошибки, прошлого, но я готов, я больше не тот Виктор, который верил, я тот Виктор, который знает. Знание — это сила, и защита, я сел в машину, завёл двигатель, поехал, куда? Не важно, главное — вперёд, не оглядываясь, назад дороги нет, только вперёд, через боль, через память, к свету. Пусть он будет тусклым, но он будет моим, настоящим.
Я включил радио, играла музыка, старая, советская, про любовь, про верность, я усмехнулся, ирония, выключил радио, тишина, лучше тишина, чем ложь. Я ехал по ночному городу, огни фонарей, мокрый асфальт, отражение в лужах, разбитое, как моя жизнь, но я соберу её, по кусочкам, как мозаику, новую, красивую, без трещин. Я знаю как, я инженер, я умею чинить, даже если это душа, даже если это сердце. Время лечит, говорят, посмотрим, у меня есть время, вся жизнь впереди, и я её проживу, для себя, не для других, не для профкома, не для друзей, для себя, это главное, быть собой, честным, с собой.
Я подъехал к дому, поставил машину, вышел, посмотрел на окна, тёмные, я один, но мне не страшно, одиночество — это не болезнь, это выбор, я выбрал его, свободу, вместо клетки, честность, вместо лжи. Я поднялся по лестнице, открыл дверь, вошёл, запер, снял пальто, повесил, прошёл на кухню, включил свет, чайник, вода, заварка, лимон, я люблю чай с лимоном, она не любила, говорила, кисло, а мне нравится. Я налил чай, сел за стол, пил, горячий, ароматный, вкусный, я закрыл глаза, почувствовал тепло, внутри, оно разливается, заполняет пустоту, медленно, но верно. Я открою глаза, завтра, сегодня я отдыхаю, от войны, от боли, от прошлого, завтра будет новый день, и я встречу его, с готовностью, с силой, с надеждой, на лучшее. Пусть оно будет маленьким, но оно будет моим, настоящим.
Я допил чай, поставил чашку в раковину, помою завтра, сейчас я устал, пошёл в спальню, лёг, закрыл глаза, сон пришёл быстро, без кошмаров, без неё, только тишина, и покой, наконец-то. Я спал, крепко, как младенец, беззащитный, но свободный, это главное, свобода, от лжи, от измены, от прошлого, я свободен, и это чувство, оно лучше всего, лучше любви, лучше страсти, лучше лжи, свобода. Я дышал, ровно, глубоко, вдох, выдох, жизнь продолжается, и я в ней, главный герой, своей судьбы, не жертва, не муж, не инженер, человек, который выжил, и победил, себя, свои страхи, свою боль, это была победа, настоящая, не для других, для меня. Я спал, и улыбался, во сне, потому что знал, что завтра, будет лучше, чем вчера, обязательно, потому что я так решил, и я всегда держу слово, себе.
Конец, но жизнь не кончается, она продолжается, в каждом вдохе, в каждом шаге, в каждом выборе, я выбрал жизнь, без лжи, и это было правильно, я знаю, потому что чувствую, сердце бьётся, ровно, сильно, как часы, тик-так, тик-так, время идёт, вперёд, не назад, никогда назад, только вперёд, к свету, к правде, к себе. Я проснулся, утро, солнце, луч на полу, пыль танцует, в луче, красиво, я встал, потянулся, хрустнули кости, живой, я жив, и это главное, остальное — мелочи. Я пошёл варить кофе, чёрный, без сахара, горький, как жизнь, но настоящий, я пил, смотрел в окно, люди идут, спешат, куда-то, а я никуда не спешу, у меня есть время, вся жизнь, впереди, и я её проживу, достойно, честно, с открытыми глазами, без масок, без лжи, это мой выбор, и я не пожалею, никогда, потому что я свободен, и это чувство, оно навсегда, со мной, в моём сердце, в моей душе, в моей памяти. Я помню всё, но это не болит, это опыт, урок, который я усвоил, навсегда, больше никто, никогда, не обманет меня, потому что я вижу, насквозь, как рентген, я вижу ложь, и я её не принимаю, я выбираю правду, какую бы горькую она ни была, правда — это свобода, а свобода — это жизнь.
Я допил кофе, поставил чашку, оделся, вышел, на работу, в новую жизнь, без прошлого, без груза, лёгкий, свободный, человек. Я шёл по улице, ветер дул в лицо, холодный, свежий, я вдохнул, полной грудью, воздух, свободу, жизнь, я улыбнулся, настоящей улыбкой, впервые за долгое время, и пошёл, вперёд, к своему солнцу, которое я зажгу сам, внутри себя, оно уже горит, тихо, но верно, и оно не погаснет, никогда, потому что это мой огонь, моя жизнь, моя правда, и я её защищу, до конца, до последнего вздоха, это моя клятва, себе, и миру, я иду, и я не остановлюсь, никогда, потому что я жив, и я свободен, и это — всё, что нужно, для счастья, настоящего, честного, моего.