— Мам, хватит! Я всё знаю!
Валентина Степановна поставила чашку на блюдце так, что та звякнула о край стола. Посмотрела на дочь. Галя стояла в дверях кухни, держала в руке какой-то конверт — пожелтевший, с надорванным краем.
— Что ты знаешь? — голос вышел ровным. Слишком ровным.
— Вот это. — Галя положила конверт на стол между ними. — Нашла в серванте. За фарфоровыми чашками, которые ты никогда не достаёшь.
Валентина Степановна не смотрела на конверт. Она смотрела на дочь — на её руки, на то, как подрагивает нижняя губа. Сорок два года. Взрослая женщина. А стоит как девчонка, которую поймали за чужим вареньем.
— Это моё, — сказала мать.
— Мам. Там написано «Галине». Там написано моё имя.
— И что?
— Как — что?! — Галя наконец шагнула в кухню, придвинула табурет, села напротив. — Там письмо. От отца. Написано тридцать лет назад. Он не бросил нас с тобой — ты ему сама отказала от дома. Ты ему запретила со мной видеться. Мам, он писал мне. Каждый год писал. А ты прятала письма.
Валентина Степановна взяла чашку и отпила чай. Медленно. Поставила обратно.
— Ты пила холодный?
— Мама!
— Я слышу тебя, Галочка. Не кричи.
— Как ты можешь сейчас про чай?! — Галя хлопнула ладонью по столу. — Тридцать лет! Я думала, что он нас бросил! Я всю жизнь думала, что он просто уехал и забыл! Ты понимаешь, что ты сделала?
Соседка сверху включила телевизор — сквозь потолок пробивался бодрый голос диктора. За окном кто-то хлопнул машиной. Обычное утро. Валентина Степановна смотрела на конверт.
— Много там писем? — спросила она наконец.
Галя зажмурилась.
— Двадцать три. Двадцать три письма, мама. Последнее — семь лет назад.
— Значит, больше не пишет.
— Он умер пять лет назад! Тётя Рая мне сказала — случайно, думала, я знаю. Я узнала, что у меня был отец, и что он уже умер, в один и тот же день. — Галя встала, отошла к окну, оперлась на подоконник спиной. — А ты молчала. На похоронах молчала. Когда я плакала на его могиле — молчала. Зачем, мам? Зачем ты это всё...
— Садись, — сказала Валентина Степановна.
— Не хочу.
— Садись, я сказала.
Галя посмотрела на мать. Что-то в её голосе было такое, что дочь всё-таки вернулась к столу. Села. Сложила руки.
Валентина Степановна поднялась, открыла нижний ящик серванта — тот, который всегда был закрыт на маленький ключик. Достала не конверт — папку. Потрёпанную, в клетчатой обложке. Положила перед Галей.
— Вот, — сказала она. — Здесь всё.
Галя открыла папку и замолчала.
Там были не только письма. Там были квитанции. Денежные переводы — каждый год, ровно в сентябре, на день рождения. Небольшие суммы, но — каждый год. Фотографии, которых Галя никогда не видела: она сама, маленькая, на качелях во дворе. Кто-то снимал её через забор.
— Он приезжал? — Галя подняла глаза.
— Три раза. — Валентина Степановна снова села, поправила скатерть на краю стола. — Я не пускала его в квартиру. Он стоял внизу, смотрел на окна.
— Ты знала, что он стоит?
— Знала.
— И не сказала мне.
— Нет.
Галя перебирала бумаги. Руки у неё двигались медленно, почти осторожно — будто боялась порвать что-то, что и так уже давно порвано.
— Деньги ты брала?
— Брала. На твою учёбу. На сапоги тебе в девятом классе — помнишь, коричневые, финские? Его деньги.
— Это... — Галя остановилась. — Это вообще как называется, мама?
— Я защищала тебя.
— От чего?! — снова выдохнула Галя, но уже тише. — От отца, который писал письма и присылал деньги?
Валентина Степановна посмотрела на окно.
— От правды, — сказала она. — Там была правда, которую ты не должна была знать. Не тогда. Может, вообще не должна была.
— Но я нашла.
— Нашла, — согласилась мать. — Значит, время пришло.
Позвонила сестра — Людмила, средняя. Галя сбросила вызов. Телефон тут же зазвонил снова.
— Возьми, — сказала мать. — Это Люда, она с утра звонит.
— Мне сейчас не до Люды.
— Возьми, говорю.
Галя нажала на ответ.
— Ты где? — Людмила говорила быстро, чуть задыхаясь, как всегда, когда нервничала. — Я к маме еду, там такое, Галь. Тётя Рая звонила. Говорит, у неё какие-то бумаги объявились, нотариальные. По наследству после дяди Серёжи. Ну, твоего... отца. Галь, ты слышишь?
Галя смотрела на мать.
— Слышу.
— Он, оказывается, на тебя кое-что оставил. Квартира в Туле. Небольшая, двушка, но — твоя. Тётя Рая говорит, надо документы, свидетельство о рождении и прочее. Галь, ты чего молчишь?
— Ничего, Люд. Я у мамы. Приезжай.
Она отложила телефон. Мать сидела прямо, смотрела в стол.
— Ты знала про квартиру? — спросила Галя.
Долгая пауза.
— Догадывалась.
— Мама.
— Он говорил, когда приезжал в последний раз. В девяносто восьмом. Стоял у подъезда, я вышла к нему. Он сказал — у него ничего нет, кроме этой квартиры, и он хочет, чтобы она была твоей. Я ответила, что нам ничего не надо.
— Ты ответила за меня.
— Ты была подростком!
— Мне было семнадцать! — Галя встала снова. — Я уже соображала! Ты не имела права!
— Имела. — Валентина Степановна тоже поднялась — медленно, держась за край стола. — Потому что я знала, кем он был. Не тот, которого ты себе придумала по этим письмам. Не добрый папа, который скучал и слал открытки. Он был другим человеком, Галя. И то, от чего я тебя прятала — это не он сам. Это то, что он сделал.
— Что он сделал?
Мать молчала.
— Мама. Что. Он. Сделал.
— У тебя есть брат, — сказала Валентина Степановна. — Сводный. Он старше тебя на два года. Серёжа был женат, когда мы с ним... Его первая жена родила мальчика. Серёжа бросил их обоих. Так же, как потом бросил нас — вернее, как я думала, что бросил. Тот мальчик вырос. Его зовут Андрей, ему сейчас сорок четыре. И он, Галочка, живёт в Туле. В той самой квартире.
Людмила влетела в квартиру с порога.
— Чего это вы обе стоите как не родные? Мам, у тебя лицо белое. Садись. Я сейчас чайник поставлю.
— Люда, подожди, — сказала Галя.
— Не подожди! У вас тут атмосфера как в морозильнике! — Людмила бросила сумку на табурет, потянулась к чайнику, и тут увидела папку на столе. Остановилась. — Это что?
— Садись, Люда, — повторила Галя.
— Зачем... — Людмила смотрела на мать. — Мама, что случилось?
Валентина Степановна сидела ровно. Руки на столе, одна поверх другой. Она уже всё сказала — теперь пусть говорят дочери.
Галя объяснила. Коротко, без лишнего. Письма. Переводы. Квартира. Брат.
Людмила слушала. Потом долго молчала. Потом спросила:
— Мама, ты знала про Андрея всегда?
— Всегда.
— И никогда не сказала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это не моя тайна, — сказала Валентина Степановна. — Это его тайна была. И его чужой жены. И того мальчика, который ни в чём не виноват. Зачем было тащить его в нашу жизнь?
— А сейчас? — Галя наклонилась вперёд. — Сейчас он там живёт. В квартире, которую отец оставил мне. Это как вообще понимать?
— Не знаю, — сказала мать.
— Не знаешь?! — Людмила всплеснула руками. — Мам, ты тридцать лет знала — и молчала! А теперь — не знаешь?!
— Людочка, не кричи.
— Да я не кричу, я... — Людмила замолчала. Потом тихо: — Ты хоть понимаешь, что наделала?
— Понимаю.
— Нет. Не понимаешь. — Это снова Галя, тихо, почти без интонации. — Мам. Я всю жизнь считала, что я нелюбимая. Что отец взял и ушёл — просто потому что мы с тобой не нужны были. Я замуж выходила с этим. Я детей своих воспитывала с этим. Я всегда ждала, что меня бросят — потому что отец же бросил. Понимаешь ты это?
Валентина Степановна смотрела на дочь.
— Понимаю.
— И что?
— И ничего, Галя. Я не могу тебе вернуть эти тридцать лет.
— А ты бы сказала — когда-нибудь? Если б я не нашла?
Мать не ответила сразу. Долго смотрела на свои руки.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Наверное, нет. Я думала — чем меньше знаешь, тем легче живёшь. Меня так учили.
— Кто учил?
— Жизнь, Галочка. Кто ещё.
Людмила встала, прошла к окну. Долго смотрела во двор.
— Галь, — сказала она не оборачиваясь. — Ты поедешь в Тулу?
— Не знаю.
— Он, этот Андрей, он же не знает ничего. Про тебя. Живёт там, думает — квартира его по наследству. А теперь приедет какая-то тётка с документами и скажет: здравствуй, я твоя сестра, освобождай жильё.
— Я не собираюсь его выселять.
— А что ты собираешься?
Галя посмотрела на мать.
— Мам. Ты с ним разговаривала? С Андреем?
— Один раз. Давно. Ему было лет двадцать, он звонил. Искал отца. Я сказала, что не знаю такого.
— Ты ему тоже солгала.
— Да.
— Хорошо, — сказала Галя, и в голосе у неё было что-то новое — не злость уже, а что-то тяжелее. — Хорошо, мам. Значит, нас двое таких. Двое, которым ты солгала ради их же блага.
Людмила уехала первой — забрала детей из школы, обещала позвонить вечером.
Галя осталась.
Они сидели с матерью в кухне. Чай давно остыл. Папка лежала между ними — никто её не убирал.
— Ты позвонишь ему? — спросила Валентина Степановна.
— Не знаю ещё.
— Он хороший, наверное. Мальчик был тихий, по голосу чувствовалось.
— Мам, прекрати.
— Что?
— Вот это. — Галя показала рукой в воздухе. — Вот это «наверное хороший». Ты его не знаешь. Ты тридцать лет прятала от меня всё — и его тоже. А теперь рассказываешь, какой он, наверное, хороший.
Мать промолчала.
— Я поеду, — сказала Галя, вставая. — Мне надо подумать.
— Галочка.
— Не надо, мам. Не сейчас.
Она взяла папку. Пальто с вешалки. Уже в дверях остановилась — не обернулась, просто остановилась.
— Ты любила его? — спросила она. — Отца. По-настоящему.
Долгая тишина. Потом:
— Любила. Поэтому и прогнала.
Галя кивнула — для себя, не для матери — и вышла.
Валентина Степановна осталась одна в кухне. За окном начинался дождь. Она взяла чашку с холодным чаем, подержала в руках. Поставила обратно.
На столе лежал телефон. Рядом — старый блокнот, где на последней странице много лет назад она записала чужой номер и обвела его карандашом. Дважды.
Она не стала его набирать.
Просто закрыла блокнот и убрала в ящик. Туда, где раньше была папка.