В царском архиве XVII века сохранилась челобитная стрельцов одного из московских приказов на имя государя. Написана аккуратным приказным почерком, подана коллективно — «бьют челом холопы твои» — и содержит следующую просьбу: разрешить торговать в Китай-городе солёной рыбой, поскольку жалованье задержано на восемь месяцев, и кормить семью нечем.
Это не донос и не жалоба на несправедливость. Это рабочий запрос.
Стрельцы Московского царства были людьми, выработавшими особую жизненную стратегию: нести государеву службу и одновременно вести своё хозяйство. Не потому что им так хотелось. Потому что государство, создав постоянное войско, так и не смогло его нормально прокормить. И люди нашли выход — практичный, немного абсурдный с военной точки зрения, но по-своему устойчивый.
Как Иван Грозный создал армию, которую не мог содержать
Стрелецкое войско появилось в 1550 году по указу Ивана IV. Задача была конкретной: создать постоянную пехоту с огнестрельным оружием вместо феодального ополчения, собираемого под каждый поход заново.
Идея была правильной. Реализация — типичной для своего времени.
Стрельцов набирали из «вольных людей» — свободных горожан и крестьян, не записанных в крепостную зависимость. Служба была пожизненной и наследственной: сын стрельца автоматически становился стрельцом. Организовывали их в приказы — полки численностью от пятисот до тысячи человек, каждый под командой головы и сотников.
Жалованье полагалось денежное и хлебное. Денежный оклад рядового стрельца в XVII веке составлял около пяти рублей в год — сумма скромная даже по меркам эпохи. Хлебное жалованье выдавалось зерном из государственных запасов: несколько четвертей ржи и овса в год. Плюс сукно на кафтан раз в несколько лет — тоже государственное.
Звучит небогато. Но главная проблема была даже не в размере жалованья, а в его регулярности.
Выплаты задерживались постоянно — иногда на месяцы, иногда на год и дольше. Причины были разные: война опустошала казну, неурожай сокращал хлебные запасы, приказная бюрократия просто медлила. Стрелец, получивший треть положенного за год, должен был как-то свести концы с концами.
Государство, в свою очередь, это понимало. И разрешило стрельцам торговать.
Слобода: военный городок с огородом и торговым рядом
Московские стрельцы жили не в казармах, а в слободах — специально отведённых городских кварталах, где каждый стрелец получал земельный участок под дом и огород.
Это была принципиальная деталь. Стрелец был не казарменным солдатом, оторванным от гражданской жизни, а домохозяином в военном статусе. Он жил с семьёй, держал огород, нередко — скот. Его жена вела хозяйство так же, как жёны соседей-ремесленников.
В Москве насчитывалось несколько крупных стрелецких слобод: Стремянная, Мещанская сторона, районы у Яузских и Серпуховских ворот. Каждая слобода имела свою церковь, иногда — торговые ряды. Внешне от обычного московского посада стрелецкая слобода отличалась немного: те же деревянные дома, те же заборы, те же огороды. Разве что кафтаны на мужчинах — одного цвета, по приказу.
Разрешение торговать и заниматься ремёслами было закреплено официально. Стрелецкие слободы имели право на беспошлинную торговлю в определённых пределах — это было частью компенсации за скромное жалованье. Торговали всем: съестным, изделиями домашнего производства, привезёнными товарами, рыбой, пирогами, квасом.
Иностранцы, посещавшие Москву в XVII веке, — Адам Олеарий, Якоб Рейтенфельс — с удивлением описывали эту двойственность: вооружённые люди в военной форме торгуют на рынке рядом с обычными горожанами. Для европейского уха, привыкшего к чёткому разделению военного и гражданского, это звучало странно. Для московской реальности было нормой.
Что значило «нести службу»: от парадного дозора до тушения пожара
Служба стрельца делилась на несколько видов, и большинство из них были далеки от поля боя.
Главной повседневной обязанностью была городовая и гарнизонная служба. Стрельцы несли дозоры у городских ворот, на стенах кремля, у важных зданий. Дежурство организовывалось посменно: половина приказа несёт службу, половина — свободна. В свободные дни можно было торговать, работать в огороде или заниматься ремеслом.
Пожарная служба была отдельной и немаловажной. Деревянная Москва горела регулярно — несколько крупных пожаров полностью уничтожали целые районы. Стрельцы были обязаны реагировать на пожары, и часть из них постоянно дежурила с этой целью. Снаряжение для тушения — крюки, топоры, бочки с водой — хранилось при приказах.
Эскорт и конвой занимали ещё одну часть служебного времени. Стрельцы сопровождали послов, охраняли перевозку казённых грузов, конвоировали осуждённых. Это была работа регулярная и предсказуемая — что в военном быту редкость.
Полицейские функции тоже входили в круг обязанностей: стрельцы могли задержать нарушителя общественного порядка, участвовали в проведении обысков по распоряжению воевод и приказных чиновников.
Настоящая воинская служба — походы, осады, сражения — была относительно редкой страницей в жизни большинства стрельцов, особенно московских. Провинциальные приказы, стоявшие в пограничных городах — Туле, Путивле, Белгороде, — жили в постоянной боевой готовности и несравнимо более напряжённой службе. Для московского стрельца середины XVII века война была скорее периодическим событием, чем постоянным фоном.
Бердыш, пищаль и кафтан: снаряжение, которое несли сами
Оружие и снаряжение стрельца заслуживает отдельного разговора — хотя бы потому, что отношения между стрельцом и его оружием были значительно сложнее, чем просто «государство вооружило солдата».
Пищаль — ручное огнестрельное оружие с фитильным замком — выдавалась казённая. Это была государственная собственность, и стрелец отвечал за её сохранность. Порох и свинец выдавались централизованно перед службой или походом, в мирное время — в ограниченном количестве для тренировок.
Бердыш — то оружие, которое прочнее всего ассоциируется со стрельцом в народной памяти, — представлял собой широкое изогнутое лезвие на длинном древке. В строю он служил и оружием, и подпоркой для пищали при стрельбе: длинное древко упиралось в землю, создавая устойчивость при прицеливании — примитивный, но практичный лафет.
Кафтан — главный предмет форменной одежды — шился из государственного сукна, но конкретный крой, отделка и цвет зависели от приказа. Московские приказы имели разные цвета кафтанов, и по ним опытный наблюдатель мог сразу определить принадлежность стрельца. Подкладка, пуговицы, отделка петлиц — всё это нередко дополнялось самостоятельно, за собственный счёт.
Сапоги и остальная одежда были собственными. Государство их не предоставляло. Это означало, что приличный внешний вид в строю требовал регулярных расходов, а у стрельца из небогатой семьи — постоянной заботы о том, чтобы обувь не рассыпалась на ближайшем дежурстве.
Торговля как профессия: как военный человек стал частью городской экономики
Пироги в руках стрельца — это не анекдот и не исторический курьёз. Это закономерный результат системы.
Торговля стрельцов принимала разные формы. Одни торговали продуктами собственного хозяйства: капустой, огурцами, луком с огорода, яйцами от кур, которых держали в слободе. Другие продавали готовую еду — пироги, блины, варёное мясо — что требовало уже некоторых вложений и организации. Третьи выступали посредниками в торговле привозными товарами.
Ремесло тоже было распространено. Сапожничество, плотницкое дело, кузнечество — всё это документально зафиксировано в источниках как дополнительные занятия стрельцов. В слободах существовали настоящие ремесленные мастерские, принадлежавшие людям в военной форме.
Это создавало напряжение с посадским торгово-ремесленным населением Москвы.
Посадские люди платили государственные тяготы в полном объёме — налоги, повинности, сборы. Стрельцы, как уже говорилось, пользовались беспошлинными привилегиями. Это означало, что стрелец, торгующий рыбой или пирогами, конкурировал с посадским торговцем на заведомо лучших условиях.
Жалобы посадских на стрелецкую торговлю тянутся через весь XVII век красной нитью. В Соборном уложении 1649 года этой проблеме уделено отдельное внимание. Власти периодически пытались ограничить масштаб стрелецкой торговли — запрещали торговать в определённых местах или определёнными товарами. Стрельцы находили обходные пути. Посадские снова жаловались.
Баланс так и не был найден.
Семья в слободе: женщины, дети и наследственная служба
Стрелецкая слобода была не просто военным районом — это было полноценное сообщество с собственным внутренним укладом.
Жена стрельца вела домашнее хозяйство, и нередко именно на ней лежала основная ответственность за торговлю в те дни, когда муж нёс службу. Стрелецкие жёны торговали на рынках — это было вполне обычным явлением, которое документы фиксируют без каких-либо оговорок.
Дети мужского пола были приписаны к будущей службе с рождения. «Недоросли» — сыновья стрельцов, ещё не достигшие служебного возраста, — числились в приказных списках и получали небольшую долю хлебного жалованья. При достижении совершеннолетия они автоматически зачислялись в тот же приказ, что и отец.
Это делало стрелецкие семьи особым сословным сообществом. Поколениями люди жили в одной слободе, служили в одном приказе, торговали на одних рынках. Складывались устойчивые связи, соседские и родственные, которые к концу XVII века превратили стрелецкие слободы в замкнутые корпоративные общины с очень сильным чувством общего интереса.
Именно это корпоративное единство — а вовсе не какие-то внешние подстрекатели — сделало стрелецкие выступления конца XVII века столь организованными.
Полковники-корыстники: как командиры разрушали то, что не смогла разрушить бедность
Если жалованье задерживало государство — это была одна проблема. Но когда жалованье разворовывали командиры — это была другая, значительно более острая.
Злоупотребления стрелецких голов и полковников — тема, которая проходит через многочисленные челобитные и расследования XVII века. Командир мог записывать в список «мёртвые души» — умерших или бежавших стрельцов, продолжая получать их жалованье. Мог использовать подчинённых как бесплатную рабочую силу на собственных хозяйственных нуждах: строить дома, рубить дрова, работать в огороде. Мог выдавать жалованье не деньгами, а товарами по завышенной цене — «в счёт жалованья» получи сукно, которое в лавке стоит вдвое дешевле.
Стрельцы жаловались — и государство периодически расследовало эти жалобы. Некоторые командиры несли наказание. Практика при этом продолжалась.
Это была системная проблема: на всех уровнях московской бюрократии XVII века механизм «взять что плохо лежит» работал достаточно предсказуемо, и военное ведомство не было исключением. Государство требовало службы, платило плохо и нерегулярно, смотрело сквозь пальцы на торговлю как неформальную компенсацию — и одновременно терпело командиров, которые доворовывали то, что и так было немного.
Стрелец оказывался зажат между государством, которому он служил, командиром, который его эксплуатировал, и посадским соседом, который его конкурировал.
Удивительно, что система работала так долго.
Упадок и финал: почему Пётр I не стал реформировать стрельцов
Принято думать, что Пётр I уничтожил стрелецкое войско в приступе гнева после восстания 1698 года.
Это не совсем точно.
К моменту восстания стрельцы как военная сила уже давно уступали регулярной пехоте европейского образца. Проблема была не в личной храбрости или недостатке дисциплины — проблема была структурной. Стрелец, полжизни проведший за торговым прилавком и огородом, был принципиально другим солдатом, чем немецкий или шведский пехотинец, обученный исключительно военному делу. Его воинские навыки поддерживались нерегулярно, тактика была устаревшей, а мотивация — смешанной.
Полки «нового строя», которые начали формировать ещё при Алексее Михайловиче, наглядно демонстрировали разницу. Они были дороже, требовали иностранных инструкторов и более высокого жалованья — но воевали эффективнее.
Пётр, вернувшись в Москву из Великого посольства в 1698 году и обнаружив стрелецкий бунт, получил повод для ликвидации устаревшего института. Расследование, суды, наказания виновных — и затем постепенное расформирование оставшихся приказов.
К 1720-м годам стрелецкое войско прекратило существование как институт.
Слободы никуда не делись. Бывшие стрельцы и их семьи остались жить на тех же местах, но уже как обычные посадские жители или записанные в солдаты регулярной армии. Торговля пирогами никуда не исчезла — просто теперь ею занимались уже не военные.
Что стрельцы оставили после себя
В русской культурной памяти стрелец занимает интересное место: он узнаваем по силуэту — кафтан, бердыш, высокая шапка, — но почти не присутствует как человек с биографией.
Между тем именно стрелецкие слободы были одними из первых примеров в московской истории, где государство пыталось решить задачу содержания постоянной армии через смешение военного и гражданского статуса. Решение было несовершенным — но оно работало полтора века.
Система породила устойчивый социальный тип: человека, умеющего нести службу и одновременно вести хозяйство, навигировать между государственными требованиями и собственными нуждами, подавать челобитные и торговаться на рынке. Этот тип не был ни чистым солдатом, ни чистым горожанином — он был чем-то третьим.
И именно это третье, как ни странно, оказалось живучим.
История московского стрельца — это история о том, что происходит, когда государство создаёт институт, не обеспечив его необходимыми ресурсами. Люди находят выход сами. Выход бывает неожиданным, не вполне логичным с точки зрения военной доктрины — и при этом на удивление практичным.
Солдат с пирогами — это не карикатура на русскую армию. Это портрет человека, научившегося выживать в системе, которая его создала, но не вполне позаботилась о нём.
Как вы думаете: было ли решение совместить военную службу с правом на торговлю признаком государственной мудрости — или, напротив, признанием в том, что нормально организовать армию просто не получилось?