— Твой огород — ты и копай. Гена даже не повернул головы от экрана смартфона, только поправил сползающие на кончик носа очки.
Я замерла с пакетиком семян в руках. Яркая упаковка с пупырчатыми огурцами на фоне его ржавого бензобака выглядела как вызов. Живое против неживого.
На глянцевой бумаге красовались идеальные «Зозули», такие зеленые, что аж зубы сводило от предчувствия первого хруста. Сорок пять рублей за пять семечек — почти по десятке за штуку. Инвестиция, как ни крути.
Но Гена был непреклонен. Он сидел на нашей веранде в Красногорске, цедил холодный квас из запотевшей кружки и делал вид, что новости в мессенджере — это вопрос жизни.
А за его спиной, прямо на том самом солнечном пятачке, где по всем чертежам должна была стоять усиленная теплица, доживал его «антиквариат».
Старая чехословацкая «Ява». Она вросла колесами в землю так глубоко, будто надеялась там и остаться навсегда. Ржавчина на баке шелушилась, а на руле, на старом гвозде, сиротливо висел облезлый кожаный шлем.
— Газон это просто трава, Гена, — я положила семена на верстак, прямо рядом с его локтем.
— А овощи из магазина это сплошная химия. Ты же сам зимой ныл, что помидоры на вкус как пенопласт.
— Ну и пусть пенопласт, зато спина целая, — буркнул он.
— Тебе надо, ты и копай. А мой мотоцикл не трогай. Это раритет.
Я посмотрела на его затылок — редкие седые волосы, упрямая складка на шее. Тридцать два года вместе. Дебет с кредитом у нас всегда сходился, а тут — явный убыток.
Раритет против
Мы переехали в Красногорск полгода назад. Продали двушку на Речном, добавили накопленное, влезли в небольшую рассрочку. Мечтали: вот выйдем на пенсию, будем пить чай на воздухе.
Май выдался шальной. Земля уже прогрелась, просила работы. Сосед наш, Витя, уже вовсю махал лопатой за забором. Оттуда доносилось ритмичное «вжик-вжик» косилки и густой запах свежескошенной сочной травы.
У Вити всё горело в руках. А у моего Гены в руках горел только телефон.
— Гена, убери этот металлолом в гараж, — я старалась звучать спокойно.
— Там место освободилось, я коробки вчера разобрала.
— Таня, не зуди, — он отложил телефон.
— Это не металлолом. Это память. Я на этой «Яве» тебя на первое наше свидание вез.
— Я помню, что мы на ней в кювет улетели под Клином, — отрезала я.
— И что ты её с тех пор ни разу не заводил. Тридцать лет посреди моего огорода.
— Пусть стоит, — он поднялся, потягиваясь так, что хрустнули суставы.
— Теплица твоя это колхоз. А я здесь планирую зону барбекю и газон. Всё, вопрос решён. Я в строительный за сверлом, скоро буду.
Он подхватил ключи от своего старенького внедорожника. Машина чихнула, обдала меня облаком сизого дыма и укатила, оставив меня наедине с ржавым железом.
Я стояла и смотрела на мотоцикл. Так, мои желания — это «колхоз»?
Пальцы нащупали в кармане фартука телефон. Я не думала. Точнее, я думала слишком быстро.
— Алло, — сказала я в трубку.
— Скупка металла? Красногорск. Самовывоз. Да, прямо сейчас. Сколько даете?
Железный аргумент в оранжевом жилете
Через сорок минут к воротам подкатил грузовичок. Бока у него были обклеены объявлениями, а из кузова торчали какие-то ржавые трубы и остов холодильника.
Из кабины выпрыгнули двое. Один — коренастый, в грязном оранжевом жилете, другой помоложе, с татуировкой на предплечье. Пахло от них едким табаком и тяжелым мужским трудом.
— Где добро, хозяйка? — спросил старший, сплевывая на гравий.
Я молча указала на «Яву». Мотоцикл в лучах солнца выглядел особенно жалко.
— О, старушка! — парень с тату подошел ближе, потрогал фару.
— Жалко такую в переплавку.
— Не жалко, — я сжала руки в замок.
— Владелец сказал, что это хлам. А хлам должен лежать на свалке. Забирайте. Только быстро.
— Пять тысяч дадим, — коренастый щурился.
— Больше не вытянет, она в землю вросла, выковыривать замучаемся.
— Семь, — сказала я.
— И заберите вон те листы железа за сараем. И старую ванну.
Они переглянулись. Закипела работа.
Цепь мотоцикла намертво вгрызлась в звездочку, и коренастый долго ругался, поливая её остатками солярки из канистры, прежде чем железо поддалось.
Грузовичок натужно взревел, колеса буксовали на месте, вырывая куски дерна. «Ява» со скрежетом покинула своё насиженное место.
Когда её затащили в кузов, я сняла кожаный шлем. Он был тяжелым и пах пылью десятилетий.
— И это заберите, — я протянула шлем парню.
— Не, хозяйка, кожа не наш профиль, — усмехался.
— Себе оставь, на память.
Я бросила шлем на траву. Но этот момент мне стало страшно. А вдруг Гена совсем обидится?
Инструмент дипломатии
Гена в строительном обычно зависал долго, выбирая какой-нибудь копеечный саморез.
— Витя! — я закричала через забор.
— Вить, ты тут?
Из-за кустов смородины показалась голова соседа.
— Чего кричишь, Петровна? Случилось чего?
— Помощь нужна. Конфиденциальная.
Через пять минут Витя уже стоял на моем участке. За возврат пяти тысяч из тех семи, что они мне дали, ребята согласились выгрузить «Яву» у Витиного сарая.
— Ты с ума сошла, Таня, — Витя смотрел на ржавый мотоцикл, который теперь стоял среди его идеальных грядок.
— Гена ж меня...
— Ничего, — я сунула ему в руку пузатую бутылку, которую берегла для Гены на день рождения.
— Вить, он сказал: «Твой огород — ты и копай». Вот я и копаю. Расчищаю место.
Витя вздохнул, посмотрел на бутылку, потом на меня.
— Ну, женщины... Чудные вы люди. Ладно, накрою брезентом, пусть стоит. Но чур — теплицу я тебе помогать ставить не буду, сами разбирайтесь.
— И не надо, — я улыбнулась.
— Сами разберемся.
Я вернулась на свой участок, взяла грабли и начала разравнивать землю на месте, где только что стояла «Ява». Земля там была черная, жирная. Идеальная земля.
На пустом месте
Гена вернулся через час. Его внедорожник проскрипел мимо меня, и я услышала, как хлопнула дверца. Я в это время сидела на веранде и пила чай из чашки в горошек.
— Тань, представляешь, сверл нормальных нет... — он начал говорить еще на ходу, огибая дом.
И замолчал.
Знаете, как звучит настоящая тишина? Это когда в радиусе километра затыкаются даже птицы. Гена стоял на краю пустого пятачка. Пакет со сверлом выпал из его рук.
— Где? — тихо спросил он.
— Что «где», Геночка? — я отпила чай.
— Если ты про семена, то они на столе.
Он медленно повернулся ко мне. Лицо у него было белое, как лист бумаги.
— Где мотоцикл, Таня?
— А, ты про хлам? — я пожала плечами.
— Приезжали ребята из скупки. Забрали всё. Ты же сам сказал — тут всё хлам. Я подумала: зачем тебе лишние переживания?
— Ты... ты сдала мою «Яву» в металлолом?! — Гена заорал так, что с соседской березы взлетела стая ворон.
— Там же карбюратор был родной! Ты хоть понимаешь, что ты сделала?!
Он метался по участку. Подбежал к месту, где стоял мотоцикл, упал на колени, начал разгребать землю руками, будто надеялся, что «Ява» просто зарылась поглубже. Смотрел так, будто у него любимую рогатку отобрали.
— Твой огород, ты и копай! — выкрикнула я.
Помнишь, ты мне это сказал два часа назад? Так вот, я и начала копать. Я этот актив как неликвид списала, Гена. И место под огурцы забронировала — по праву сильного.
Он замер.
— Тань... ну как же так... Это же память...
— Память греет, Гена. А это — балласт. Ты либо живешь со мной в настоящем, либо со своей железкой в прошлом. Выбирай.
Ультиматум и лопата
Наступил вечер. В доме было тихо. Гена сидел в кресле, не включая свет. Я слышала его тяжелое дыхание.
— Она у Вити, — сказала я, входя в комнату.
Он вскинулся, как от удара током.
— У Вити в под брезентом. Я не совсем сумасшедшая. Но условия изменились.
Я положила на стол чертеж теплицы.
— Завтра в семь утра ты берешь лопату. И копаешь этот пятачок. Ровно, под фундамент. Пока теплица не будет стоять — мотоцикл ты не увидишь. А если увижу, что филонишь — я точно вызову скупщиков. Понял?
Гена молчал. Прошла минута, вторая.
— Язва ты, Танька, — глухо произнес он.
— Настоящая язва. Бухгалтерская душа. Все просчитала.
— В девяностых не такому научишься, — я развернулась и пошла спать. — Будильник на семь.
Запах земли
Утром в семь пятнадцать я услышала ритмичный звук. Кхх-пшш. Кхх-пшш.
Я выглянула в окно. Гена, в старой майке и трениках с вытянутыми коленями, вгрызался лопатой в землю. Он пыхтел, вытирал пот со лба, ругался под нос, но дело двигалось.
К обеду площадка была готова. К вечеру следующего дня во дворе сияла прозрачными боками новенькая теплица.
Гена лично вкручивал каждый саморез. Он делал это с такой тщательностью, будто собирал двигатель для самолета.
Когда последняя дверь теплицы была установлена, я вышла к нему с кружкой холодного кваса.
— Держи, строитель. Заслужил.
Он выпил залпом, крякнул.
— Ну всё? Теперь-то вернешь?
Я кивнула. Мы вместе пошли к Витиному забору. Мотоцикл перекатывали вдвоем. Гена бережно обтирал его тряпочкой, а потом закатил его в самый дальний угол гаража — туда, где он никому не мешал.
— Знаешь, Тань, — сказал он вечером, когда мы сидели на веранде.
— А теплица-то ничего. Симпатично смотрится. Свет отражает.
— Еще бы, — улыбнулась я.
— Скоро там «Зозули» зацветут.
Мы сидели в тишине. Пахло остывающей землей и немного — старым маслом от мотоцикла. Но это был уже не запах запустения. Это был запах дома, где договорились.
А как по-вашему, дорогие читательницы: что в доме важнее — мужской покой на диване или право женщины на свои 10 соток счастья?
Заходите к нам почаще, здесь всегда найдется повод и посмеяться, и поразмышлять, и просто почувствовать, что вы не одна в своих житейских бурях.