Невестка позвонила в половину восьмого утра.
Борис взял трубку и сразу почувствовал — звонит не просто так. Так не звонят, чтобы спросить, как дела.
— Пап, это я. Мы с Алексеем хотим вечером заехать. Ничего?
— Приезжайте.
Он повесил трубку и посмотрел на жену. Валентина стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. Ничего не спросила. Они прожили вместе тридцать четыре года и давно научились понимать друг друга без лишних слов.
Лариса появилась в их жизни три года назад.
Алёша привёл её в октябре — высокую, быстроглазую, с манерой говорить так, будто она заранее знает, что скажет собеседник. Она умела договариваться с нужными людьми, и это чувствовалось во всём: в том, как она входила в комнату, как садилась, как держала чашку.
Борис был инженером-акустиком. Тихий человек, любивший точность. Валентина преподавала математику в вечерней школе. Жили скромно, аккуратно, по своим правилам.
Правила Лариса заметила быстро. И так же быстро начала их переставлять.
Сначала это казалось заботой.
— Борис Семёнович, вам не кажется, что ваш диван совершенно убит? У вас же спина болит — вот почему. Я узнала, где есть хороший гарнитур, там у нас знакомые, можно без очереди.
— Лариса, у нас диван хороший.
— Ну что вы, ему же столько лет!
Гарнитур они не взяли. Лариса не расстроилась — она вообще никогда не расстраивалась от первого «нет», просто шла к следующему вопросу, где «нет» ещё не прозвучало. Борис это понял не сразу. Потом понял. Легче не стало.
Однажды она переставила книги на его полке. Не спросила. Просто переставила — «так красивее». Борис вернул их на место молча. Стоял, смотрел на корешки — Чехов, Паустовский, старый морской атлас, который он таскал ещё с первой работы. Думал: вот так это и работает.
Потом выяснила, что Валентина хочет записаться на курсы немецкого, и объяснила, что это пустая трата времени — есть курсы получше, куда она может устроить через знакомых.
— Я хочу на свои курсы немецкого, — сказала Валентина.
— Ну, конечно, как хотите, — ответила Лариса тоном человека, который позволяет ребёнку ошибиться.
Валентина пошла на немецкий. Борис тогда ничего не сказал. Просто вышел на кухню и долго смотрел на чайник. Чайник молчал. Это было приятно.
Они с Валентиной не говорили об этом вслух. Но иногда, когда Лариса уходила, переглядывались. Коротко.
Так прошло два года. Борис научился не отвечать сразу. Это была его единственная защита.
Он иногда вспоминал Алёшу маленьким — как тот приходил с улицы весь в грязи и смотрел виновато, ждал. Борис тогда молчал секунду, потом говорил: ну иди мойся. И всё. Где тот мальчик, непонятно.
Труднее всего было с работой.
Он работал в своём институте двадцать два года. Лаборатория небольшая, задачи серьёзные, коллектив устоявшийся. Не рвался вверх, не искал выгодных знакомств, делал своё дело и считал это нормальным.
Лариса считала иначе.
— Борис Семёнович, я слышала, у вас освобождается место завлаба. Вы двадцать лет в одной должности — ну как же так. Я могу поговорить с Зиминым, он курирует ваш профиль, хорошее слово не помешает.
— Лариса, я не просил.
— Но это же в ваших интересах!
— Я сам разберусь со своими интересами.
Она улыбнулась — той особенной улыбкой, которую Борис про себя называл улыбкой воспитателя.
— Ну конечно. Просто если что — я могу.
Зимин позвонил через две недели.
Борис взял трубку, выслушал, поблагодарил и отказался. Потом долго сидел у окна. За окном падал снег — редкий, неторопливый. Во дворе мальчишка тащил санки, один, деловито.
— Что-то случилось? — спросила Валентина.
— Нет. Всё в порядке.
Но в голосе было что-то, что она услышала. Она подошла, молча встала рядом. Они постояли так минуту, глядя в окно. Ничего не сказали.
Весной Борис получил грамоту.
Не государственную — институтскую, по итогам года. За разработку, которую его лаборатория вела три года. Скромная вещь: бумага в рамке, рукопожатие директора, небольшое собрание. Для него это было много.
Алёша приехал поздравить. Вместе с Ларисой.
— Папа, поздравляем! — Алёша обнял отца. Крепко, чуть дольше обычного.
— Борис Семёнович, надо было сразу на завлаба идти, там бы и премия была другая, — сказала Лариса, разматывая шарф. Без паузы. Без иронии. Просто констатация.
В комнате стало тихо.
Алёша медленно сел. Открыл рот — и закрыл. Посмотрел на мать. Валентина смотрела на грамоту в руках мужа.
Борис аккуратно поставил рамку на стол.
— Лариса, — сказал он.
— Да?
Голос был спокойным. Не холодным, не обиженным — просто спокойным. Валентина потом скажет, что именно этот тон напугал её сильнее всего. Она слышала его от мужа всего несколько раз за тридцать четыре года.
— Три года. Три года ты объясняешь мне, как жить — книги куда переставить, к кому звонить вместо меня… Карьеру мою строишь.
Пауза.
— Я не просил.
Ещё пауза.
— Больше не надо.
Лариса открыла рот.
— Я тебя не перебивал, — сказал он мягко.
Она закрыла рот.
Борис взял грамоту и повесил её на стену — на тот гвоздь, где она и должна была висеть. Выровнял. Отошёл на шаг.
— Вот эта бумага — честная. Прошу уважать.
Тишина.
Алёша смотрел в стол. Не поднимал глаз — но и не возразил. Это тоже был ответ.
— Я не хотела… — Лариса не договорила.
Борис подождал. Потом встал.
— Чай поставлю.
Они пили чай.
Разговор получился обычным — про Алёшину работу, про весну, про яблоки в магазине. Лариса говорила меньше, чем обычно. Алёша больше.
Когда уходили, Лариса в прихожей задержалась.
— Борис Семёнович, — сказала она, не поворачиваясь, застёгивая пальто.
— Да.
— Я подумаю над тем, что вы сказали.
Он кивнул.
Дверь закрылась.
Валентина вышла из кухни. Посмотрела на мужа.
— Жёстко, — сказала она.
— Честно, — ответил он.
Она кивнула и пошла греть чайник. Загремела посудой — привычно, по-домашнему. Борис постоял в коридоре, потом вспомнил, что не выключил свет в прихожей.
Пошёл выключил.
