Маргарита Соколова пришла в суд с пакетом апельсинов.
Не потому что была голодна — просто врач сказал есть каждые два часа, а заседание могло затянуться. Она сунула пакет в сумку поверх документов, застегнула молнию и вышла из маршрутки на остановке «Улица Ленина». До здания суда оставалось метров двести по скользкому тротуару, и она шла осторожно, придерживая живот рукой — не потому что он был уже большой, а просто по привычке, которая появилась сама собой где-то на шестой неделе.
Двадцать восемь лет. Двадцать восемь недель беременности. Семь лет брака. Она считала эти цифры, пока шла, как будто в них был какой-то скрытый смысл, который она пока не разгадала.
Небо было белёсым, апрельским, без намёка на синеву. Со стороны рынка тянуло сырыми досками и прошлогодними листьями. Рита шла и думала о том, что сегодня вечером нужно купить гречки — у мамы заканчивалась, а сама мама никогда не ходила в магазин по вечерам, говорила, что ноги к вечеру уже не те.
Мелкие мысли. Гречка. Апельсины. Скользкий тротуар. Очень хорошо, что мысли мелкие — крупные сейчас лучше не трогать.
В коридоре суда пахло старым деревом и чьими-то тяжёлыми духами. На скамейке у окна сидел Антон — в новом пальто, которое она не видела раньше, тёмно-синем, явно дорогом, с телефоном в руках. Он поднял голову, когда она вошла, и что-то промелькнуло в его лице — не вина, нет. Что-то вроде облегчения. Как будто её появление означало, что всё идёт по плану.
— Пришла, — сказал он.
— Пришла, — сказала она.
Больше говорить было не о чем. Они сели на разные скамейки и стали ждать.
Рита смотрела в окно. Антон смотрел в телефон. Семь лет — и вот так. Наверное, это нормально. Наверное, так бывает.
Она вытащила из сумки один апельсин и начала его чистить. Антон поднял голову на звук, посмотрел на её руки, потом снова в телефон. Она не предложила ему дольку. Он не попросил.
*
Адвокат Антона — молодой мужчина в очках с тонкой оправой, в костюме, который явно был ему чуть велик в плечах, — подошёл к ней за пятнадцать минут до заседания. Подошёл с видом человека, который выполняет формальность, но на всякий случай готов ко всему.
— Маргарита Сергеевна, я хотел бы уточнить вашу позицию по имуществу. Мой клиент настаивает на разделе по закону: квартира, купленная в браке, делится пополам. Денежная компенсация или реальный раздел с последующей продажей. Вы понимаете, что это означает?
— Понимаю.
— Вы готовы к тому, что придётся...
— Я отказываюсь от своей доли, — сказала Рита спокойно. — Квартира остаётся Антону целиком. Мне ничего не нужно.
Адвокат смотрел на неё с тем выражением, с которым смотрят на человека, только что объявившего что-то совершенно невозможное. Потом надел профессиональное лицо.
— Маргарита Сергеевна... — начал он осторожно, — вы понимаете, что это недвижимость стоимостью порядка трёх с половиной миллионов рублей? Ваша доля...
— Я понимаю.
— ...составляет половину, то есть...
— Я понимаю. Я отказываюсь.
— Вы представляете свои интересы сами, без адвоката?
— Да.
— Я должен убедиться, что вы понимаете последствия...
— Я всё понимаю, — повторила Рита третий раз, и в голосе у неё не было раздражения — просто твёрдость. — Спасибо за беспокойство.
Адвокат помолчал. Потом ещё раз посмотрел на её живот — быстро, почти незаметно, но она заметила — и отошёл к Антону. Рита видела, как они перешёптываются у дальней стены. Антон взглянул на неё через плечо адвоката — с тем же выражением облегчения, только теперь к нему примешалось что-то похожее на недоверие. Он, видимо, ожидал борьбы. Готовился к ней. Может, даже немного боялся.
Борьбы не будет, хотела сказать она. Мне незачем воевать с тобой. Мне нужно беречь силы на другое.
Но не сказала. Дочистила апельсин и начала есть его прямо в коридоре, потому что два часа уже прошло, и доктор Светлана Ивановна строго сказала, что пропускать еду нельзя.
*
Зал заседаний был маленький и тесный — три ряда стульев, два стола для сторон, судейский стол у окна. Стены выкрашены в казённый светло-зелёный цвет, который, наверное, выбирали давно и по какой-то государственной логике. На подоконнике стоял горшок с фикусом — большой, разлапистый, явно чей-то личный, принесённый из дома и обжившийся тут навсегда. Листья у фикуса были чисто протёрты — кто-то за ним ухаживал.
Рита смотрела на фикус и думала: хорошо, когда есть, за кем ухаживать.
Судья вошёл и все встали.
Виктор Александрович Громов. Рита прочитала его имя на табличке, пока он раскладывал бумаги. Лет шестидесяти, седой, плотный, с тяжёлыми спокойными руками, которые лежали на столе как будто всегда там лежали. Лицо у него было такое, что сразу становилось понятно: этот человек слышал всё. Каждую ложь, каждое оправдание, каждую историю про то, что «так получилось» и «мы оба виноваты» и «никто не хотел причинять вред». Он слышал это тысячу раз, и лицо его стало от этого не циничным, а каким-то особенно внимательным. Как у человека, который научился отличать настоящее от ненастоящего с одного взгляда.
— Дело о расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества, — произнёс он ровным голосом. — Истец — Соколов Антон Геннадьевич, ответчик — Соколова Маргарита Сергеевна.
Рита сидела прямо, руки на столе, сцепленные в замок.
— Стороны ознакомлены с исковыми требованиями?
— Да, — сказал адвокат Антона.
— Да, — сказала Рита.
— Стороны настаивают на расторжении брака?
— Да, — они сказали это почти одновременно.
— Ответчик имеет возражения относительно раздела имущества?
— Нет, — сказала Рита. — Я отказываюсь от своей доли в квартире.
Судья поднял голову от бумаг. Медленно. Посмотрел на неё — внимательно, не торопясь, как будто проверял, правильно ли услышал.
— Вы отдаёте себе отчёт в последствиях этого заявления?
— Да.
— Квартира, расположенная по адресу улица Кировградская, дом восемнадцать, квартира сорок один, была приобретена в период брака. По закону вы имеете право на половину её стоимости, либо в натуре, либо в денежном эквиваленте. Вы отказываетесь от этого права добровольно и осознанно, без принуждения?
— Добровольно. Осознанно. Без принуждения.
Судья сделал пометку в деле. Потом ещё одну. Адвокат Антона что-то быстро написал на своём листке.
— В деле имеется сведение о вашей беременности, — сказал судья, и голос его не изменился — остался ровным, официальным, — но в нём появилось что-то ещё, что Рита не сразу распознала. Внимание другого рода. — Вы можете объяснить суду причину своего отказа от законной доли имущества?
Рита подумала, что она могла бы промолчать. Что суд не обязан знать правду — только факты. Что всё, что требуется от неё сегодня, это подпись на бумаге и молчание, и она выйдет отсюда через час с чистой совестью и пустыми руками, и это будет нормально, это будет хорошо, это будет начало чего-то нового.
Но потом она вспомнила, как три месяца назад стояла в ванной в половине второго ночи, держа в руках тест с двумя полосками, и смотрела на них и не могла понять, что чувствует — радость или страх, или всё сразу, или что-то третье, для чего нет слова. Как стояла там долго, пока не замёрзли ноги на холодном кафеле, а потом убрала тест в карман халата и пошла спать.
И как утром за завтраком Антон попросил её выключить радио, потому что ему нужно поговорить. И как он говорил почти час — ровно, подготовленно, не глядя в глаза, как хорошо выученный урок — про то, что он встретил другого человека, что это серьёзно, что они оба заслуживают быть честными, что он виноват, что сожалеет, что не знает, как это объяснить, но это случилось.
Он не знал про тест. Она убрала его в карман халата ещё ночью. И за завтраком тоже промолчала. Потому что в тот момент — пока он говорил — поняла, что это ничего не изменит. Не остановит его. Не вернёт назад. Только усложнит всё и для неё, и для него, и для ребёнка, который ещё ни о чём не знает.
— Можете объяснить? — повторил судья, и в голосе его была не настойчивость, а что-то похожее на терпение.
— Да, — сказала Рита. — Могу.
*
Она говорила минут десять.
Говорила о том, что квартиру они купили пять лет назад, взяв ипотеку, которую к сегодняшнему дню почти выплатили. Что первые два года она работала на двух работах — логистом днём и переводчиком по вечерам — потому что Антон тогда только открывал своё дело и денег не хватало. Что ипотечные взносы в тот период делались преимущественно из её зарплаты, и квитанции у неё сохранились. Это были факты, и она называла их спокойно, без надрыва и без жалости к себе.
Потом она сказала то, ради чего, собственно, и открыла рот.
— Я отказываюсь от квартиры, потому что у Антона скоро будет ребёнок. Не от меня.
В зале стало тихо. Адвокат перестал писать. Антон, который до этого смотрел в стол, медленно поднял голову.
— Та женщина, с которой он... — Рита помолчала секунду. — Она беременна. Три месяца. Я узнала случайно, он забыл закрыть переписку на планшете. Он не знал, что я видела. Я не говорила ему об этом.
Антон сидел с таким лицом, как будто пол уходит у него из-под ног.
— Ребёнку нужна квартира, — продолжила Рита. — Антон — хороший человек. — Она произнесла это без горечи, просто констатируя факт, как называют город рождения или профессию. — Он будет хорошим отцом. Я не хочу, чтобы из-за дележки с моей стороны его ребёнок рос в съёмной квартире. Это было бы несправедливо по отношению к ребёнку, который ни в чём не виноват.
Снова тишина. Секретарь перестала что-то печатать на своём компьютере.
— А вы? — спросил судья. Голос у него стал другим. Не официальным, а человеческим, прямым. — Вы сами? У вас есть жильё?
— Я вернусь к маме. У неё двухкомнатная квартира в Верхней Пышме. — Рита чуть улыбнулась. — Нам с ребёнком места хватит. Мама рада будет. Она давно говорит, что ей одной много.
— Вы работаете?
— Сейчас нет, в декрете буду. До этого — да, работала логистом. Вернусь через год, там посмотрим.
Судья смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Антона, который сидел с белым лицом и, кажется, не дышал.
— Антон Геннадьевич, — сказал судья, — вы осведомлены о беременности вашей супруги?
Антон открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Нет, — сказал он тихо. — Я не знал.
— Понятно, — сказал судья. И больше ничего не сказал про это. Просто: понятно.
*
Перерыв объявили на пятнадцать минут.
Рита вышла в коридор и встала у окна. За стеклом падал мелкий снег — не настоящий зимний снег, а такой, апрельский, нерешительный, который тает ещё в воздухе и не успевает лечь. Она смотрела на него и ела следующий апельсин — третий за сегодня, доктор Светлана Ивановна сказала три в день это нормально, не больше, у некоторых аллергия бывает.
Антон вышел через минуту. Адвокат остался в зале — умный человек.
Антон остановился в двух метрах от неё. Постоял. Потом подошёл ближе и тоже встал у окна.
— Рита, — сказал он.
Она не повернулась. Смотрела в окно.
— Почему ты не сказала? Про ребёнка?
— О чём не сказала?
— Что ты беременна.
Она помолчала, дожёвывая дольку апельсина.
— Зачем? Ты уже принял решение.
— Это... это другое. Это мой ребёнок тоже.
— Да. — Она повернулась к нему. Смотрела прямо. — Поэтому я и не стала говорить тогда. Потому что если бы сказала — ты бы остался. Не потому что хочешь. А потому что надо. Ты бы остался и чувствовал себя пойманным. И я бы это знала. Нам обоим было бы хуже.
Антон молчал.
— Ты любишь другую, — сказала Рита. — Это ничего не значит плохого про тебя. Это просто то, что есть. У неё твой ребёнок. У меня тоже твой ребёнок. Квартира пусть будет там, где детей больше. Она ведь уже второй раз станет мамой. Математика простая.
— Это не математика, — сказал он глухо.
— Ладно. Не математика. Но результат тот же.
Он смотрел на неё с таким выражением, что она не смогла бы описать его словами. Не вина — вина это что-то отстранённое, интеллектуальное. Это было что-то другое, физическое, как будто ему стало больно прямо сейчас, в эту минуту, стоя в казённом коридоре с запахом старого дерева.
— Рита. Я хочу участвовать. В жизни нашего ребёнка. Я хочу платить алименты, видеться, быть...
— Хорошо, — сказала она. — Мы поговорим об этом. Но не сегодня. Сегодня давай закончим, что начали.
Она убрала кожуру апельсина в пакет и пошла обратно в зал. Антон постоял секунду и пошёл следом.
*
Когда заседание возобновилось, судья Громов не сразу начал говорить. Он сидел и смотрел в бумаги — или делал вид, что смотрит, — и в зале стояла такая тишина, что слышен был уличный шум за окном. Чьи-то шаги в коридоре. Далёкий гудок машины.
Потом он отложил ручку.
Поднял голову.
Встал.
Это было неожиданно — судьи не встают посреди заседания просто так. Секретарь за своим столиком подняла голову. Адвокат Антона осторожно убрал руки со стола. Антон сидел не двигаясь.
Виктор Александрович Громов, судья с тридцатилетним стажем, который слышал всякое и давно перестал удивляться, — медленно поднял руки и зааплодировал. Негромко, без театральности, без улыбки. Просто несколько хлопков, обращённых к женщине, которая сидела напротив с пустыми руками и прямой спиной.
— Маргарита Сергеевна, — сказал он, — за тридцать лет работы я редко слышал такие объяснения.
Рита смотрела на фикус на подоконнике. Щёки у неё стали горячими.
— Продолжим, — сказал судья, садясь, и голос его снова стал официальным. — Суд принимает ваш добровольный отказ от доли имущества. Вместе с тем суд считает необходимым занести в протокол следующее.
Он сделал паузу, посмотрел на Антона.
— Истец, Соколов Антон Геннадьевич, обязан выплачивать алименты на содержание ребёнка ответчика в размере, установленном действующим законодательством, с момента рождения и до совершеннолетия. Это не рекомендация — это требование закона.
— Понимаю, — сказал Антон тихо.
— Кроме того. — Судья помолчал. — Суд рекомендует истцу — настоятельно рекомендует, хотя это и выходит за рамки юридического обязательства, — обдумать вопрос о дополнительном содействии ответчику в решении жилищного вопроса. Сейчас и в будущем. Не как должник. Как человек.
Антон смотрел в стол. Потом поднял голову.
— Я понимаю, — сказал он. Тихо, но отчётливо.
— Хорошо, — сказал судья. — Тогда продолжим.
*
На улице снег прекратился.
Рита шла к остановке и думала о маме — о том, как та обрадуется. Мама давно говорила, что в двухкомнатной ей одной много места, и что внуков она ждала уже несколько лет, и что Верхняя Пышма — это вовсе не захолустье, там сейчас хорошие магазины открылись и автобусы ходят нормально.
Пакет с апельсинами оттягивал руку. Оставалось ещё три штуки — значит, на завтра хватит.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
Она остановилась, нахмурилась, взяла трубку.
— Маргарита Сергеевна? — Женский голос, молодой, явно напряжённый, как будто человек долго собирался с духом перед звонком. — Меня зовут Вика. Виктория. Я... я понимаю, что это очень странно и, наверное, не вовремя. Антон дал мне ваш номер. Он позвонил час назад и сказал, что я должна позвонить вам лично.
Рита молчала.
— Он рассказал, что произошло в суде. Что вы... — Голос дрогнул. — Я не знала про вашего ребёнка. Мне важно, чтобы вы это знали. Если бы я знала, я бы...
— Что? — спросила Рита. Не зло — просто.
Вика замолчала на секунду.
— Я не знаю, — призналась она честно. — Наверное, ничего не изменила бы. Но я хотя бы знала.
— Ладно, — сказала Рита. — Я вам верю.
— Правда?
— Правда. Это было не ваше дело — знать или не знать. Это его было дело.
Пауза.
— Он хороший человек, — сказала Вика осторожно.
— Я знаю, — сказала Рита. — Поэтому и отдала квартиру.
Они помолчали — две беременные женщины по разные стороны одной истории. На улице ехали машины, кто-то прошёл рядом с тяжёлыми пакетами.
— Я хотела сказать спасибо, — выдохнула наконец Вика. — За квартиру. За то, что вы... за то, что вы такая.
— Не надо меня благодарить, — сказала Рита. — Я сделала это не для вас. Я сделала это для ребёнка. Для вашего ребёнка.
— Всё равно. Спасибо.
— Пожалуйста, — сказала Рита, и это слово прозвучало странно, но правдиво.
— Удачных родов, — добавила Вика тихо.
— И вам, — сказала Рита.
Она убрала телефон в карман и пошла дальше. Маршрутка уже стояла на остановке, водитель не спешил закрывать двери — кого-то ждал. Она успела.
*
Мама открыла дверь раньше, чем Рита успела позвонить — следила в окно, как всегда.
— Ну как? — с порога. Маленькая, в халате в цветочек с выцветшими астрами, очки на лбу — она всегда поднимала их на лоб, когда смотрела в окно, и забывала снять.
— Развод оформили, — сказала Рита, снимая сапоги.
— А имущество?
— Квартира осталась Антону.
Мама молчала. Рита знала это молчание хорошо — в нём было много всего, что мама умела не говорить вслух: и «я так и думала», и «зачем ты так», и «ты сама себя не бережёшь», и «ладно, не моё дело». Всё это в одном молчании, секунды на три.
— Проходи, — сказала мама. — Суп на плите, только что доварила. Ты ела сегодня вообще?
— Три апельсина.
— Это не еда, Рита. Это витамины. Иди садись.
Рита прошла на кухню и села на своё старое место — у окна, там, где мама всегда держала горшки с геранью. Герань цвела. Розовая, нахальная, ярко и без всякого повода, как будто ничего особенного не происходит.
Мама поставила перед ней тарелку. Куриный суп с лапшой — домашней, не из пакета. Рита почувствовала запах и вдруг поняла, что очень голодна.
— Ешь сначала, — сказала мама. — Потом расскажешь.
Рита ела. Мама сидела напротив, сложив руки на столе, и не торопила. За окном становилось темно. Где-то во дворе кто-то играл — детский голос, потом ещё один.
— Судья встал и зааплодировал, — сказала Рита, не поднимая глаз от тарелки.
Мама помолчала.
— Это хорошо или плохо? — спросила она осторожно.
— Не знаю. — Рита чуть улыбнулась. — Наверное, хорошо.
— Значит, правильно сделала.
— Ты так думаешь?
— Ты умный человек, Рита. Ты всегда делаешь правильно, даже когда это больно.
Рита опустила ложку и посмотрела на маму. У той были глаза на мокром месте, хотя она изо всех сил делала вид, что нет.
— Мам, — сказала Рита.
— Что.
— Мы справимся.
— Конечно справимся, — сказала мама немного сердито. — Я что, похожа на человека, который не справляется?
— Не похожа.
— Вот. Ешь суп.
Рита ела суп. Мама встала и пошла греметь чайником. Герань цвела на подоконнике. Во дворе дети что-то кричали радостно.
*
Спустя время Рита позвонила маме из роддома — в половине второго ночи, сразу, как только смогла взять телефон.
— Девочка, — сказала она. — Три двести. Всё хорошо.
— Слава богу, — выдохнула мама так, что Рита услышала, как та садится на стул — резко, с облегчением. Потом долгое молчание, в котором умещалось всё.
— Как назовёшь?
Рита смотрела на свёрток в руках — на красное сморщенное личико, на крошечные крепко сжатые кулачки, — и думала, что имя уже давно готово. Она придумала его три месяца назад, сидя вечером у мамы на кухне, глядя на розовую герань.
— Вера, — сказала она. — Верой назову.
Мама засмеялась — громко, с облегчением, почти плача.
— Господи, какое хорошее имя. Правильное.
— Да, — согласилась Рита. — Мне тоже так кажется.
*
Антон приехал в роддом на следующий день — с белыми розами в хрустящей упаковке, с растерянным лицом и с пакетом, в котором, как выяснилось, был термос с домашним бульоном — его мама передала. Рита смотрела на этот термос и думала, что жизнь устроена странно.
Он стоял в дверях палаты и смотрел на Веру с таким выражением, которое она когда-то видела на его лице, когда они только познакомились — открытым, растерянным, без обычной его собранности.
— Можно? — спросил он тихо.
— Можно, — сказала Рита.
Он подошёл и осторожно заглянул в конверт. Вера спала, смешно надув губы и почему-то нахмурив лоб.
— Привет, — сказал Антон — не очень понятно, к кому: к дочери или к бывшей жене.
— Привет, — ответила Рита.
— Она похожа на тебя, — сказал он тихо.
— Нос твой, — возразила Рита.
Он посмотрел внимательнее, наклонился ближе.
— Может быть, — сказал он с какой-то странной радостью в голосе.
Они помолчали. За окном была весна — настоящая, майская, тёплая. Солнце светило в окно прямо, и на больничном полу лежал длинный прямоугольник света. Рита смотрела на этот прямоугольник и думала, что сейчас хорошо. Просто хорошо — и это само по себе что-то значит.
— Я хочу быть в её жизни, — сказал Антон. — По-настоящему. Не просто алименты.
— Я знаю, — сказала Рита. — Я же говорила, что ты будешь хорошим отцом.
Он посмотрел на неё.
— Откуда ты это знала? Тогда, в суде?
— Потому что ты семь лет был хорошим мужем. — Она помолчала. — Просто перестал им быть. Это разные вещи.
Антон долго молчал. Потом сел на стул у кровати — на тот, что стоит в каждой больничной палате, неудобный, с металлическими ножками, — и снова посмотрел на Веру.
— Рита. То, что ты сделала. Тогда в суде, с квартирой. Я хочу...
— Не надо, — остановила она.
— Почему?
— Потому что если начнёшь объяснять, что ты чувствовал, мне придётся объяснить, что чувствовала я. А мне сейчас лень. — Она чуть улыбнулась. — Я только что родила. У меня есть несколько дней, когда мне можно быть ленивой.
Антон тоже улыбнулся — осторожно, как будто разрешая себе.
— Договорились, — сказал он.
Вера зашевелилась во сне, дёрнула носом, снова успокоилась. Они оба замолчали, глядя на неё — два человека, которые когда-то были семьёй и теперь становились чем-то другим. Чем-то, для чего ещё не придумали слова. Но что, кажется, могло работать.
— Я пойду, — сказал Антон наконец, вставая. — Ты отдыхай.
— Угу.
— Я приеду послезавтра. Если ты не против.
— Не против, — сказала Рита.
Он ушёл. Вера снова зашевелилась — теперь уже по-настоящему, открыла глаза — тёмные, ещё ненастоящие, новорождённые — и посмотрела в никуда.
— Привет, Вера, — сказала Рита тихо. — Это папа был. Хороший человек. Немного растяпа, но хороший.
Вера закрыла глаза.
— Мы с тобой разберёмся, — пообещала Рита.
*
Судья Громов узнал об этом случайно — через полгода, от коллеги Савельева, который вёл дело по алиментам.
— Ты помнишь ту беременную, которая отказалась от квартиры? — спросил Савельев за обедом в столовой, намазывая масло на хлеб.
Громов поднял голову от компота.
— Соколова? Помню.
— Она сейчас работает в юридической консультации в Верхней Пышме. Помогает женщинам разбираться с имущественными делами при разводе. Говорят, очень хороший специалист — въедливый, всё дочитывает до конца, с клиентками не торопится. Говорят, берёт меньше, чем все остальные, потому что хочет, чтобы у людей деньги оставались на жизнь, а не только на адвокатов.
Громов усмехнулся в чашку.
— Надо же.
— И ещё. — Савельев отломил кусок хлеба. — Бывший муж — они, говорят, нормально общаются. Оба участвуют в жизни дочери. Он платит исправно, видится каждые выходные. Прошлым декабрём, говорят, встречали Новый год вместе — он, она, его новая жена, её мама, их дети. Всё чинно. За одним столом.
— Бывает, — сказал Громов.
— Редко.
— Редко, — согласился он. — Но бывает.
Савельев ушёл. Громов допил компот, поставил стакан, посмотрел в окно. Декабрь. Снег. Настоящий, уверенный, без апрельских колебаний — лёг и лежит.
Тридцать лет. Тридцать лет этой работы. Он разлюбил людей, наверное, раз двадцать — за ложь, за жадность, за мелочность, за то, как они умеют превращать несчастье в оружие. И каждый раз что-нибудь случалось, что возвращало ему этот странный, не очень объяснимый оптимизм.
Девочка с пакетом апельсинов. Прямая спина. Голос без надрыва.
Несколько хлопков в тихом зале.
Этого хватит надолго, подумал он.