Парикмахерская. Чаевые за последнюю стрижку — четыреста рублей. Ровно на карниз.
— Ты что, опять в строймаг? — Оксана убирала волосы с пола. — Тася, ты там уже как прописанная.
— Занавески повешу и всё. Последнее.
— Он оценит, думаешь?
Таисия не ответила. Убрала чаевые в карман фартука, туда, где лежали ножницы.
Он оценит. Обязательно. Она выбирала цвет два месяца.
Назавтра ей откроют дверь. Ей — в её собственной квартире. Потому что ключи будут не нужны.
Она не зажгла сигарету.
### ТЕМА 3: «Он обещал жениться после армии — а вернулся с беременной женой и попросил пожить у невесты "пока"»
**Финал:** Осуждение + Отвращение + Желание убить + Брызги из рта + Суд присяжных + «Так ему и надо» + «Молодец, баба!»
**Финал-реакция:** К ЖЕНИХУ — наглец бессовестный, девчонка два года ждала, письма писала, верила — а он вернулся с пузатой женой и с порога: «Нам бы пожить недельку, пока квартиру снимем» — в ЕЁ квартире, которую она ремонтировала К ЕГО ВОЗВРАЩЕНИЮ.
**Жанр:** романтика + социальная/бытовая | направления: испытание, осознание, исцеление от обиды
**Тональность:** напряжённая → катарсис
**Темп:** быстрый (здесь и сейчас)
**Связка отношений:** Жених ↔ Невеста
**Тип конфликта:** испытание
**Точка входа:** событие
**Эмоциональное ядро:** гордость и смирение
**Триггер:** предательство + наглость + унижение
**Основная локация:** Квартира героини — однушка, свежий ремонт, новые обои, занавески к его приезду, и на пороге — он, она, и чужой живот
**Выходы конфликта:**
- Подъезд — героиня выбегает, сидит на ступеньках, соседка-старуха выходит курить и говорит: «Я своего тоже ждала из армии. Вернулся. Лучше бы не ждала»
- Работа (парикмахерская) — героиня стрижёт клиентку и плачет, клиентка спрашивает, героиня рассказывает, клиентка: «Гони его, он тебя за дуру держит»
- Мать героини по телефону — мать в ярости: «Пусти их — не выгонишь потом, она родит у тебя на диване, и ты будешь нянчить ЧУЖОГО ребёнка»
**Точка перелома:** В квартире — жена жениха садится на диван, который героиня купила к его возвращению, и говорит: «Какая уютная квартирка, спасибо, что приютила» — и от этого «спасибо» героиня берёт его рюкзак, ставит за дверь и говорит: «Квартирка не сдаётся»
**КОНЦЕПЦИЯ:**
Девушка 22 года два года ждала парня из армии — писала письма, делала ремонт в однушке, копила на свадьбу. Он вернулся с беременной женой и попросил «пожить неделю». Не из жестокости — из наглой уверенности, что бывшая «поймёт». Героиня должна решить прямо сейчас, на пороге.
**Героиня:** Парикмахер, 22 года, наивная, верная, два года жила ожиданием — и ожидание кончилось в одну секунду
**Герой:** Бывший жених, 21 год — не подлец сознательный, просто инфантильный, привык, что всё устраивается «само»
**Второстепенный персонаж:** Его жена, 20 лет — беременна, растеряна, не знала, что он кого-то ждал, и для неё героиня — просто «подруга, у которой переночуем»
**Конфликт:** Пустить — через неделю не выгонишь, она родит, будет прописка, скандал. Не пустить — беременная девочка окажется на улице, и она ни в чём не виновата. Героиня злится на НЕГО — но жалеет ЕЁ. А ещё — два года писем, ремонт, занавески — всё это висит на стенах как памятник глупости.
**Деталь-якорь:** Новые занавески — героиня выбирала два месяца, синие, его любимый цвет, повесила вчера — и сейчас они висят за спиной чужой беременной женщины, которая сидит на диване, купленном к его возвращению
**Крючок:** Два года она готовила дом для него. Он привёл в этот дом другую.
**Ставки:** Пустит — потеряет квартиру, нервы, и будет нянчить чужого ребёнка. Не пустит — беременная девочка на улице, и это на её совести.
**Необратимая цена:** Два года ожидания. Каждое письмо, каждая ночь «скоро вернётся». Ремонт за свои деньги. Всё это стало декорацией для чужого счастья.
**Интрига:** Что сделает с беременной — выгонит с ним или оставит без него? И кто из двух женщин пострадал больше?
++++++++++++++++++++++++++++
Таисия проснулась в пять. Не по будильнику — от того, что не могла больше лежать. Простыня сбилась к стенке, подушка была мокрая, и за окном уже серело.
Сегодня он возвращается.
Она встала и прошла в ванную, по дороге задев стремянку, которую так и не убрала после ремонта. Стремянка стояла у стены третий месяц, но не до стремянки. До занавесок. Синие, плотные, с мелкой полоской, которую видно только вблизи. Таисия выбирала их всё лето — сначала в магазине на Ленина, потом в «Домовом», потом заказала в интернете, вернула, заказала другие. Синий — его любимый. Она повесила их вчера вечером и стояла у окна, пока не стемнело, потому что ей нравилось, как свет проходит сквозь ткань.
На кухне ждал список. Таисия написала его три дня назад, и с тех пор дописывала. «Хлеб. Колбаса. Пельмени (его). Пиво? Нет, не надо. Торт. Нет, торт — пошло. Пирог. С яблоками. Мама научила». Она зачеркнула «пирог» и написала «шарлотка», потому что так короче.
В коридоре на вешалке висел фартук из парикмахерской — чёрный, с кармашком, из которого торчали ножницы. Таисия работала в «Стиле» на Мира, стригла по шесть голов в день и откладывала с каждой зарплаты. Диван обошёлся в три зарплаты, и Таисия помнила, как несла его по частям на пятый этаж с грузчиком, который ругался на каждом пролёте. Обои, занавески, карниз — каждая вещь стоила ей смены, а то и двух. Она не считала это жертвой. Считала подготовкой.
Последнее письмо от Ивана пришло в январе. Короткое: «Скоро дембель. Жди». Она ждала. Пока сох клей на обоях, пока сохла краска на плинтусах, пока соседка Зинаида Павловна курила на лестнице и спрашивала: «Чего шумишь, ремонт, что ли?» — «Ремонт», — говорила Таисия, и ей было стыдно признаться, что ремонт — это не ремонт, а приданое. Квартира-невеста. Ждёт жениха.
Звонок раздался в два часа дня. Не телефонный — дверной. Таисия бросила шарлотку на середине, вытерла руки о бёдра и побежала в коридор.
Открыла.
На пороге стоял Иван. Загорелый, стриженый, с армейским рюкзаком на левом плече. За два года его лицо стало жёстче, скулы обострились, и на лбу появилась горизонтальная складка, которой раньше не было. Он улыбался — знакомо, как будто уезжал на выходные, а не на два года.
За его спиной стояла девушка. Невысокая, с тёмными волосами, в кедах. Круглое лицо, отёкшие ноги. Живот — большой, месяцев семь.
Таисия отступила на шаг и задела тапком порог.
— Тась! — Иван перекинул рюкзак на другое плечо. — Слушай, я тебе не звонил, потому что хотел вживую объяснить. Это Лера. Мы… короче, мы расписались.
Из кухни тянуло яблоками. Шарлотка стояла в духовке, и таймер должен был сработать через двенадцать минут, и Таисия подумала — зачем я об этом думаю, зачем я думаю про шарлотку, когда у него жена.
— Расписались, — повторила она.
Лера стояла за Иваном, прижимая к животу пакет с вещами. В пакете что-то шуршало. Лера не смотрела на Таисию — смотрела в пол, на коврик перед дверью, на котором было написано «Добро пожаловать». Таисия купила его на прошлой неделе.
— Тась, мне надо попросить, — сказал Иван. — Нам бы пожить недельку. Ну, пока квартиру не снимем. У меня пока с деньгами не очень, я только устраиваюсь.
За стеной у соседей работал телевизор, и кто-то смеялся — заливисто, громко, как в ситкоме. Таисия стояла в дверях собственной квартиры и не могла ни впустить, ни закрыть.
— Ваня, ты… я не понимаю. Ты же писал «жди».
— Ну да. Ну, я тогда ещё не знал. С Леркой мы уже потом, весной. Она забеременела, ну и… расписались. Тась, ты же нормальный человек, не на улице же ей ночевать. Посмотри — ей рожать через два месяца.
Иван говорил это так, будто объяснял, почему опоздал на автобус. Как будто между «жди» и «мы расписались» не было семисот тридцати дней, в которые она клеила обои, откладывала деньги и перечитывала его письма перед сном. Как будто это можно стереть одним «ну, я тогда ещё не знал».
Таисия закрыла дверь. Не перед ним — перед собой. Оставила щель в ладонь, через которую был виден кусок его лица, рюкзак и край Лериного пакета.
— Мне нужно подумать, — сказала она и закрыла до конца.
***
Замок щёлкнул. Таисия прислонилась к двери и стояла так, пока из кухни не запищал таймер. Шарлотка.
Она пошла на кухню, достала пирог, поставила на плиту и сняла прихватку. Пирог был идеальный — золотистый, поднявшийся, с корочкой по краю. Она пекла его для Ивана. Для мужа. Для человека, который стоит за дверью с чужой женой.
Звонок снова. Таисия не открыла. Потом ещё раз.
— Тась, ну ты чего? Открой, поговорим. Лерке плохо стоять, ноги отекают.
Господи, ноги отекают. Он два года не писал про её ноги, про её руки, про её спину, которая болела после смен в парикмахерской. А теперь — Лерке плохо. Лерке ноги.
Она открыла. Не потому что решила — потому что Лера стояла за Иваном, держась за перила, и лицо у неё было серое. Таисия пропустила их в коридор и закрыла дверь.
Иван вошёл первым. Снял ботинки, огляделся.
— О, ремонт сделала? Красиво. — Он провёл рукой по стене. — Лер, смотри, тут нормально. Диван широкий, тебе удобно будет.
Таисия стояла у вешалки, и ножницы в кармане фартука упёрлись ей в бедро.
— Это мой диван, — сказала она тихо.
Иван не расслышал. Или сделал вид. Он уже заносил рюкзак в комнату и ставил его на пол рядом с тумбочкой, которую Таисия нашла на «Авито» и сама привезла на такси.
— Тась, а чаю можно? С дороги устали.
Он взял чашку с полки — белую, с синей каёмкой. Вторую из пары. Таисия купила их в октябре — две одинаковые, ему и ей. Утренний ритуал, который она придумала и который теперь Иван использовал, чтобы налить чай беременной жене.
— Лер, тебе с сахаром? Таська, у тебя сахар где?
Он командовал. В её квартире, среди её вещей, на её кухне — как будто заселялся в хостел. Таисия достала сахарницу и поставила на стол с такой силой, что крышка подпрыгнула.
— Ваня, мы же расстались. Ты это понимаешь? Мы не вместе. Ты женился. На другой.
— Тась, ну я же не говорю, что мы вместе. Я говорю — неделю. Одну неделю. Мы же нормальные люди, что тут такого? Ты пойми — ей рожать скоро, нам нельзя по вокзалам. Я работу найду, снимем комнату, и всё. Ты нас даже не заметишь.
Лера сидела на краю стула и держала его чашку — белую, с синей каёмкой — обеими руками. Вторую из пары. Лера не знала этого — для неё это была просто чашка. Она сделала глоток и сказала:
— Спасибо. Вкусный чай.
Таисия посмотрела на неё. Девочка. Двадцать, наверное. Живот большой, лицо усталое, кеды на босу ногу. Что она вообще знает? Знает ли, что Таисия два года писала письма? Что считала дни? Что занавески — синие — потому что он любит синий?
Иван перехватил её взгляд.
— Лер, иди пока в комнату, ляг на диван. Тебе нельзя долго сидеть.
Лера встала и пошла в комнату. Таисия слышала, как скрипнул диван — тот самый, за три зарплаты, новый, с бирюзовой обивкой, которую она выбирала, чтобы подходила к занавескам.
Иван сел на Лерин стул и посмотрел на Таисию.
— Тась, ну ты чего бледная такая? Я же не насовсем. Неделя. Максимум две. Найду работу — съедем. Ты же добрая, я тебя знаю.
— Ты меня знаешь, — повторила Таисия. — Ваня, ты мне два года писал «жди». Я ждала. Я ремонт сделала. Своими руками, на свои деньги. Я обои клеила сама, на стремянке, в субботу, после десяти голов за день. Ты вообще понимаешь, что это моя квартира?
— Ну конечно, твоя. Я ж не спорю. Просто — неделю. Что тебе, жалко?
Не жалко. Не в этом дело. Дело в том, что синие занавески висят за спиной чужой беременной женщины, которая лежит на диване, купленном к его возвращению. Дело в том, что он стоит на её кухне и спрашивает «что тебе, жалко», как будто речь о стакане сахара, а не о целой жизни, которую она строила для него.
Иван ушёл в комнату. Таисия осталась на кухне одна. Шарлотка стояла на плите и остывала, и от неё шёл запах, который должен был быть запахом встречи, а стал запахом чужой семьи в её доме.
***
Таисия вышла в подъезд и села на ступеньку между вторым и третьим этажом. Штукатурка на стене была ободрана, лампочка мигала, и пахло сыростью. Этажом выше хлопнула дверь, и по лестнице спустилась Зинаида Павловна — в халате, с сигаретой. Она села на подоконник, где стояла банка из-под кофе с окурками, и закурила.
— Чего на ступеньках? — спросила она, не оборачиваясь.
— Гости.
— Какие гости?
Таисия молчала. Зинаида Павловна затянулась и выпустила дым в окно, которое было закрыто, так что дым пополз обратно.
— Жених вернулся?
— Вернулся.
— Чего не радуешься?
Таисия провела ногтем по ступеньке. Краска облупилась, и под ней было серое.
— Он женился, Зинаида Павловна. Жену привёз. Беременную. Просит пожить недельку.
Зинаида Павловна докурила до фильтра и затушила в банке. Долго тушила, вдавливая окурок, хотя он уже потух.
— Я своего тоже ждала из армии. — Она достала вторую сигарету, но не зажгла. — Вернулся. Лучше бы не ждала.
— И что вы сделали?
— Пустила. Потому что дура была. Двадцать два, как тебе. Думала — неделя. Потом — месяц. Потом — сорок три года. Развелась в шестьдесят пять. Ты не повторяй.
Таисия подняла голову. Зинаида Павловна наконец чиркнула зажигалкой, и огонёк осветил морщины вокруг рта. За стеной в чьей-то квартире заплакал ребёнок — тонко, настойчиво, и никто не подходил.
— Но она же беременная. Лера. Ей некуда идти.
— А тебе? — Зинаида Павловна затянулась. — Тебе есть куда?
Таисия не ответила. Встала, отряхнула джинсы и пошла вниз, к выходу. Ей нужен был воздух. И ей нужно было на работу — смена начиналась в четыре.
В парикмахерской было тепло и пахло шампунем. Таисия надела фартук, проверила ножницы и позвала первую клиентку. Женщина лет сорока пяти села в кресло, распустила волосы и сказала:
— Каре. Покороче. Надоело длинные.
Таисия начала стричь. Влажные пряди падали на пол, ножницы щёлкали ровно, и это было единственное, что она умела делать не думая. Стричь — не думая. Только руки работали, а голова — нет. Голова стояла в дверях квартиры, смотрела на живот, на рюкзак, на чужую девочку с пакетом.
На третьей пряди она поняла, что плачет. Не всхлипывая, не рыдая — просто по щекам текло, и она не могла остановить, потому что руки были заняты.
Клиентка заметила в зеркале.
— Эй. Ты чего?
— Ничего. Простите. Сейчас.
Таисия положила ножницы на тележку и отвернулась к раковине. Включила воду, подставила запястья под холодную струю, постояла так.
— Мужик? — спросила клиентка.
— Жених. — Таисия закрыла воду. — Бывший. Из армии вернулся. С женой.
— Ладно. С женой и с женой. Дальше-то что?
— Попросил у меня пожить. В моей квартире. С ней. Она беременная.
Клиентка развернулась в кресле — целиком, с пеньюаром, с мокрыми волосами.
— И ты пустила?
— Не знаю. Они там сейчас. Она на моём диване лежит.
— Гони его, — сказала клиентка. Без паузы, без «может, подумай». — Слушай, я десять лет назад такого же пустила. «На недельку». Знаешь, когда выгнала? Через три с половиной месяца. Он тебя за дуру держит. Он решил — раз ждала, значит, стерпит.
Фен на соседнем рабочем месте работал на полную, и Таисия говорила сквозь его гул, не заботясь, слышит ли кто.
— Но она-то ни при чём. Лера. Она даже не знает, что я его ждала. Для неё я — просто какая-то знакомая.
— Она — не твоя проблема. Он — взрослый мужик. Он привёз беременную жену к бывшей невесте и даже не извинился?
— Нет.
— Вот. — Клиентка снова повернулась к зеркалу. — Стриги. И звони матери.
Таисия взяла ножницы. Достригла каре — ровно, на автомате, щёлкая после каждой пряди. Клиентка расплатилась, оставила чаевые и на выходе обернулась.
— Гони. Сегодня.
После клиентки Таисия закрылась в подсобке и набрала мать. Три гудка.
— Мам.
— Тася? Что случилось?
— Иван вернулся.
— Слава богу! Ну наконец-то! Ты ж полквартиры…
— Мам. Он женился. Жену привёз. Она беременная. Просит у меня пожить.
Пауза. Таисия слышала, как мать дышит — коротко, быстро, как перед тем, как закричать.
— Тася. Слушай меня внимательно. Пусти их — не выгонишь потом. Она родит у тебя на диване, пропишется, и ты будешь нянчить чужого ребёнка. Я не шучу. Закон на её стороне, если родит по твоему адресу. Гони сегодня. Прямо сейчас.
— Мам, она же… она девочка. Ей двадцать. Живот — вот-вот. Куда ей?
— А тебе сколько? Двадцать два? И ты за два года заработала на квартиру, на ремонт, на его любимый цвет занавесок. А он привёл чужую бабу в твой дом и говорит «недельку». Тася, ты слышишь себя? Ты его жалеешь. Его. Который тебе два года врал.
— Он не врал. Он просто… не сказал.
— Не сказал — значит, врал. Это одно и то же. Гони. И занавески сними.
Таисия положила трубку. В подсобке пахло лаком для волос и влажными полотенцами. За дверью ждала следующая клиентка, и до конца смены оставалось три часа, и дома, в её квартире, на её диване лежала чужая беременная женщина, а чужой мужчина пил чай из её чашки.
***
Она вернулась в девять вечера. Поднялась по лестнице, постояла перед дверью. За дверью было тихо. Таисия открыла ключом и вошла.
Иван сидел на кухне, ел шарлотку. Ножом отрезал кусок, прямо с противня. Её шарлотку. Пирог, который она пекла к его приезду, который должен был стоять на столе, когда они сядут друг напротив друга и она скажет: «С возвращением».
— О, Тась! — Он поднял нож с куском на лезвии. — Вкусный пирог. Ты всегда хорошо готовила.
За его спиной, в комнате, горел свет. Лера лежала на диване, укрытая пледом, который Таисия хранила в шкафу на верхней полке. На полу рядом с диваном стоял пакет с Лериными вещами — из него торчал край детской распашонки, жёлтой, с уточками.
Таисия увидела распашонку и остановилась.
Это было хуже всего. Хуже живота, хуже «недельку», хуже чашки с синей каёмкой в чужих руках. Распашонка. Они готовились к ребёнку. У них была жизнь. Планы. Уточки. И эта жизнь стояла сейчас на полу рядом с диваном, который Таисия купила за три зарплаты к его возвращению.
Иван вышел из кухни, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Тась, я тут подумал. Может, ты в комнате на раскладушке, а мы с Леркой на диване? Ей нельзя на узком, живот мешает. Я завтра раскладушку принесу, у Серёги есть.
Она стояла в коридоре, в своей квартире, которую ремонтировала своими руками, и её просили переехать на раскладушку.
— Ваня, — сказала она. — Синие занавески. Ты вообще понял, почему они синие?
— А? — Он обернулся на окно. — Синие? Ну да, прикольно. Я ж синий люблю. Помнишь, я говорил? Кстати, Лер, тебе же тоже синий нравится? Вот, Таська даже цвет угадала.
Из комнаты донеслось тихое:
— Ммм, красивые.
Таисия развернулась, вышла из квартиры и закрыла за собой дверь. Не хлопнула — закрыла. Тихо, до щелчка.
В подъезде было темно. Лампочка на втором этаже не горела, и Таисия села на ту же ступеньку, на которой сидела днём. Из кармана торчали ножницы. Она достала их, раскрыла и закрыла. Металл щёлкнул.
Внизу кто-то открыл подъездную дверь, и потянуло мартовским холодом. Таисия сидела и считала. Семьсот тридцать дней. Она считала их не специально — просто знала. Двадцать четыре письма от него — короткие, по три строчки, и каждое она хранила в ящике стола, перевязанные аптечной резинкой. Свои она не считала. Но квартиру помнила до копейки, потому что каждая вещь стоила ей смены в парикмахерской, а то и двух. И всё это висело на стенах, стояло на полу, лежало в духовке. И всё это стало декорацией для чужой семьи.
Телефон зазвонил. Мать. Таисия сбросила. Перезвонила сама.
— Мам, я не знаю, что делать.
— Знаешь, — сказала мать. — Уже знаешь. Просто боишься.
Таисия убрала ножницы в карман и поднялась.
***
Она вошла в квартиру. Иван сидел на кухне и разговаривал по телефону с кем-то по имени Серёга — громко, смеясь, как будто был у себя дома.
— Да нет, нормально, Серёг. Перекантуемся тут немного, потом снимем. Ну Таська — она нормальная, не выгонит. Она ж меня два года ждала, ей-богу, верная, как собака. — Он засмеялся. — Не, ну я утрирую, но ты понял.
Таисия стояла в коридоре и слышала каждое слово. «Верная, как собака». Он сказал это своему Серёге, сидя на её кухне, поедая её пирог, пока его жена спала на её диване под её пледом.
В комнате Лера проснулась и села. Плед сполз, и было видно, как она устала — тёмные круги, опухшие щиколотки, футболка растянута на животе. Лера огляделась, увидела занавески и погладила ткань.
— Какая уютная квартирка, — сказала она, не обращаясь ни к кому. — Спасибо, что приютила.
«Приютила». Как будто Таисия — хозяйка гостиницы. Как будто эта квартира — не два года её жизни, а благотворительность.
Таисия вошла в комнату. Лера подняла на неё взгляд и тут же отвела — к пакету, к животу, куда угодно, только не на Таисию. Она не знала. Для неё Таисия была «подруга Ивана, у которой переночуем». Просто добрая девушка с уютной квартиркой.
Таисия прошла мимо неё к рюкзаку. Армейский, зелёный, потёртый. Он стоял на полу рядом с тумбочкой, которую она привезла на такси. Таисия подняла его одной рукой — тяжёлый, набитый, с металлическими застёжками, которые звякнули. Прошла с ним в коридор, открыла входную дверь и поставила рюкзак на коврик «Добро пожаловать» — снаружи.
— Ваня, — сказала она. Голос не дрожал. — Квартирка не сдаётся.
Иван вышел из кухни с телефоном в руке. Серёга всё ещё что-то говорил из динамика.
— Чего?
— Забирай вещи. И Леру. И уходи.
— Тась, ты чего? Ты серьёзно? Куда нам на ночь глядя?
— Туда, откуда пришёл. К Серёге, к маме, на вокзал. Мне всё равно. Ты не попросил — ты заехал. Как в хостел. С женой. В мою квартиру. И даже не извинился.
— Тась, ну подожди…
— «Верная, как собака»? — Таисия щёлкнула ножницами в кармане — один раз, сухо. — Всё, Ваня. Я сняла ошейник.
Иван стоял в коридоре, и впервые за весь день перестал улыбаться. Не стыд — он просто не ожидал. Он был уверен, что Таська стерпит, потому что Таська всегда терпела, Таська ждала, Таська добрая.
Лера вышла из комнаты с пакетом. Распашонка с уточками торчала сверху. Она посмотрела на Ивана, потом на Таисию, потом снова на Ивана.
— Ваня, ты же говорил — подруга. Что это нормально.
— Это нормально, Лер, просто она… — Иван осёкся.
— Я не подруга, — сказала Таисия. — Я два года была его невестой. Он мне не сказал. И тебе, видимо, тоже.
Лера прижала пакет к животу и отступила.
Таисия посмотрела на неё и сказала:
— Лера. Ты ни в чём не виновата. Но жить тут вы не будете. Тебе есть кому позвонить?
Лера кивнула, не поднимая головы.
— Маме.
— Позвони. Прямо сейчас.
***
Дверь закрылась. Таисия стояла в коридоре и слышала, как Иван на лестнице говорил Лере: «Ну не психуй, Лер, я что-нибудь придумаю, у меня Серёга есть, переночуем» — бодрым голосом, как будто их не выставили из чужого дома, как будто ничего не произошло.
Лера не отвечала. Было слышно, как она набирала номер. «Мам? Мам, это я. Нет, мы не устроились. Можно к тебе?»
Шаги стихли. Подъездная дверь хлопнула.
Таисия прошла в комнату. Диван был вмят — там, где лежала Лера. Плед сбился к подлокотнику. На полу осталось влажное пятно от кед, и рядом — крышка от бутылки с водой, которую Лера, видимо, пила ночью. Чужой след в её доме.
Она подошла к окну. Занавески висели ровно, синие, с мелкой полоской. Свет фонаря проходил сквозь ткань и ложился на пол длинными полосами. Таисия взялась за край. Не сняла. Постояла у окна, пока фонарь не зажёгся, и отпустила ткань.
На кухне стоял противень с шарлоткой. Иван отрезал два куска — себе и Лере. Нож лежал рядом, грязный. Крошки на столе. Чашка с синей каёмкой — его, из пары — стояла немытая, с чайным следом на дне. Вторая — Таисина — ждала в шкафу, чистая. Нетронутая. Как и всё, что она готовила к этой встрече.
Таисия взяла его чашку, вымыла и убрала в шкаф. Потом достала свою, налила чай и села за стол.
За окном было тихо. Март, девять вечера, фонарь. Где-то далеко — поезд, гудок — и ничего.
Она пила чай одна. В квартире, которую строила для двоих. И впервые за два года — не ждала.
Если Вы дочитали — подпишитесь, впереди ещё истории 🤍