Гараж. Масляные пятна на полу, тусклая лампочка, запах бензина.
— Зачем тебе лопата? — спросил Борис утром.
— Рассаду высаживать.
— В багажнике, справа.
Она нашла лопату. А под ковриком — детское кресло. Потёртое, с крошками от печенья и рисунком машинки фломастером. Их детям двадцать восемь и двадцать пять.
— Толик из сервиса говорит, видел тебя с мальчиком, — сказала она вечером.
Борис положил вилку.
Диана развернула кресло к нему.
Диана вышла из дома в половине десятого, когда солнце уже припекало, а Борис уехал час назад. Суббота. Как всегда — ранний подъём, термос с кофе, бутерброды в фольге, и его «Ну, я поехал» из прихожей.
Она даже не выходила провожать. За столько времени вместе научилась ценить эти субботние часы: тихая квартира, никто не переключает канал, можно сидеть на балконе с книгой и не думать про ужин до вечера. Борис вернётся к семи, привезёт рыбу — если повезёт. Не привезёт — значит, не клевало. Диана давно перестала спрашивать.
На подоконнике стояли ящики с рассадой — помидоры для дачи. Земля подсохла, и Диана решила, что пора высаживать. Лопата лежала в гараже, в багажнике машины Бориса. Он брал её на прошлой неделе — подкопать что-то на участке, и забыл вернуть.
Гараж пах бензином и старой резиной. Тусклая лампочка под потолком горела через раз, и Диана хлопнула по выключателю дважды, прежде чем свет устоялся. На полках стояли банки с гвоздями, и канистра подтекала рыжей лужицей на бетон. Удочки висели на стене в чехлах, и Диана мимоходом подумала, что давно не видела их развёрнутыми. Наверное, Борис чистит снасти на озере. Наверное.
Она открыла багажник.
Лопата лежала справа, у борта. Диана потянула её, и черенок зацепился за коврик. Обычный автомобильный коврик, серый, мятый. Она дёрнула сильнее, коврик сдвинулся, и под ним обнаружилось детское автокресло.
Не новое. Потёртое, с выцветшей обивкой синего цвета, с пятном на подголовнике. На сиденье — крошки от печенья, мелкие, вдавленные в ткань, как будто ребёнок сидел здесь не один раз и не два. А на правом подлокотнике — рисунок фломастером. Машинка. Криво нарисованная, с квадратными колёсами и длинной выхлопной трубой.
Диана стояла, держа лопату в одной руке. Их детям двадцать восемь и двадцать пять. Валерия жила в другом городе, сын Антон — в съёмной квартире через три улицы. Ни у кого из них не было маленьких детей. Ни у родственников, ни у знакомых — никого, кого Борис подвозил бы регулярно.
Лопата глухо стукнула о бетонный пол. Диана присела на корточки перед открытым багажником и не двигалась.
Крошки от печенья и рисунок фломастером на подлокотнике — обивка стёрлась до основы, и это не одна поездка, не две и не десять. Может, Борис подвозил чьего-то. Может, коллега попросил. Может, это вообще чужое кресло, забытое после какой-то совместной поездки.
Диана провела пальцем по рисунку машинки. Фломастер въелся глубоко — не за одну поездку. Кто-то рисовал долго, старательно, высунув язык от усердия, как делают пятилетние мальчишки, когда им скучно в машине и нечем заняться.
Она поставила кресло обратно. Накрыла ковриком. Опустила крышку багажника. Взяла лопату и вышла из гаража.
На полпути к подъезду остановилась. Вернулась. Открыла багажник снова. Оно лежало на том же месте. Крошки никуда не делись. Машинка на подлокотнике смотрела квадратными колёсами вверх.
Диана закрыла багажник и пошла не домой.
***
Автосервис располагался через два гаража от их бокса — железная дверь, вывеска «Шиномонтаж + ТО», и вечный запах солидола. Толик, механик, работал здесь столько, сколько Диана помнила. Крупный, в промасленном комбинезоне, с руками, которые, казалось, никогда не бывали чистыми.
— Диана Сергеевна, — он вытер ладони ветошью. — Что, с машиной проблемы?
— Нет, — она остановилась в дверях. — Я хотела спросить.
Толик отложил ветошь на верстак и обернулся. В яме стоял чей-то серый «Рено» с приподнятым задним мостом.
— Борис давно к вам заезжал?
— Борисыч-то? Да на прошлой неделе резину проверял. Я ему говорю — передние меняй, ходят последний сезон, а он: «После рыбалки заеду». Как всегда.
Толик усмехнулся и полез за гаечным ключом.
— А что, малому кресло маловато стало? — сказал он, не оборачиваясь. — Видел, ваш в прошлую субботу с пацаном ехал. Похожий как две капли.
Диана не сразу услышала. Точнее — услышала, но слова выстроились в предложение не сразу, как будто каждое слово приходило по отдельности и вставало в очередь.
— С каким пацаном?
Голос был ровный. Библиотечный. Такой, каким она разговаривала с читателями, когда возвращали книгу с вырванной страницей.
Толик обернулся и осёкся, не договорив. Ключ замер в руке.
— Ну... с мальчишкой. Я думал, внук. Или... — Он замялся. — Погодите, Диана Сергеевна. Я не то... Может, я путаю.
— Вы не путаете.
— Ну, маленький. Лет пять, может. В куртке такой, красной. Борисыч его в кресло сажал, я ещё подумал — ловко, видно, привык.
За стеной дрель загудела — кто-то из соседних боксов сверлил, и звук вибрировал в полу. Диана стояла в дверях и упёрлась плечом в косяк — дверь была тяжёлая, без стопора.
— Часто? — спросила она.
Толик положил ключ на край ямы и провёл ветошью по ладоням ещё раз — не потому что были грязные, а потому что не знал, куда деть руки.
— Диана Сергеевна, я не считал. Я тут работаю, мне... Ну видел пару раз. Может, три.
— По субботам?
— Ну да. Когда же ещё, Борисыч в будни на работе. — Толик осёкся. — Слушайте, я не знаю, чей это пацан. Может, брата? Или...
— У Бориса нет брата.
Толик не нашёл, что сказать. И дрель за стеной затихла — как нарочно. Стало слышно, как капает вода из крана в углу — того, который Толик чинил уже третий месяц и не мог починить.
Диана развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась сама.
***
В библиотеку она приехала на автобусе. Машина была в гараже — машина Бориса, и садиться в неё Диана не могла. Автобус шёл двадцать минут, и все двадцать минут она смотрела в окно на дома, на людей с пакетами, на женщину с коляской у перехода, и ни разу не отвернулась от окна.
Районная библиотека на Пушкинской занимала первый этаж жилого дома. Стойка выдачи под лампой с зелёным абажуром — той самой, которая горела здесь, когда Диана пришла после института. Запах бумажной пыли, который она любила с первого дня и не разлюбила за тридцать с лишним.
Зина, коллега, сидела за соседним столом и штамповала возвраты. Семнадцать книг стопкой, и штамп — глухо, через подложку.
— Ты чего так поздно? — Зина подняла голову. — Обычно к девяти.
— Задержалась.
Диана села за свой стол, открыла формуляр и посмотрела на него. Буквы не складывались в фамилию. Она закрыла формуляр и открыла снова.
— Ты в порядке? — Зина положила штамп.
— В порядке.
Прошло десять минут. Пришёл старик Соловьёв за детективом, Диана выписала ему карточку, сказала «хорошего дня» и не услышала, что ответил. Ушёл — и стало пусто. Только шелест страниц из читального зала и далёкий кашель.
Зина подошла, наклонилась через стойку.
— Дин, ты белая. Давай я чайник поставлю.
Диана сложила формуляр пополам. Разгладила. Сложила снова.
— У моего мужа есть другие дети, — сказала она так тихо, что Зина наклонилась ещё ниже.
— Что?
— Я нашла детское кресло в багажнике. А механик из автосервиса видел его с мальчиком. По субботам. Когда он на рыбалке.
Зина выпрямилась и не сказала ни слова. За окном проехал автобус, стекло задребезжало — рама была старая, и от тяжёлого транспорта стаканы на подоконнике всегда звенели.
— Может, чужой? — спросила Зина осторожно.
— Толик сказал: похожий как две капли. И кресло не новое, Зин. Там крошки от печенья. Там рисунок фломастером. Ребёнок ездит в этой машине постоянно.
Зина села на стул для читателей. Стул скрипнул — деревянный, советский, из тех, что стоят в библиотеках с семидесятых и не ломаются.
— Сколько?
— Мальчику лет пять. Значит, минимум пять. Но кресло старше — обивка выцвела. Может, и раньше. Может, всё это время.
— Два десятилетия?
Диана не ответила. Разгладила формуляр до идеальной гладкости и положила на стопку.
Все эти субботы. С тех пор, как Валерии исполнилось восемь или девять, и Борис вдруг увлёкся рыбалкой. Она тогда радовалась — нормальное мужское дело, на воздухе, не в гараже с пивом, как у мужа Зины, не у телевизора, как у половины мужиков в их доме. Она хвасталась. Соседке Нине: «Мой — на рыбалке». Маме по телефону: «Борис рыбачит, у нас всё хорошо». Даже Валерии: «Папа приедет к ужину, привезёт рыбу».
А удочки в гараже висели в чехлах, покрытые пылью. Она видела их сегодня. Пыль была старая, плотная, как на книгах в дальнем стеллаже, которые не берут годами.
— Зин, я двадцать лет стирала ему «рыбацкие» куртки, — сказала Диана. — Каждую субботу. Он приезжал, пах рекой. Я думала — рекой.
Зина молчала. В читальном зале кто-то перевернул страницу, и звук был как щелчок.
— Мне нужно работать, — Диана открыла журнал выдач. — Нужно работать.
Но журнал остался на той же странице до обеда.
Она смотрела на строчки и думала о том, что каждую субботу, пока она поливала рассаду, или готовила ужин, или звонила Валерии, или просто сидела с книгой на балконе — Борис сажал в машину чужого мальчика в красной куртке, пристёгивал его в кресле, и мальчик рисовал фломастером на подлокотнике, и ел печенье, и называл его папой.
А потом Борис приезжал домой, ставил машину в гараж, накрывал кресло ковриком и говорил: «Не клевало сегодня».
В обед Диана вышла на крыльцо. Апрель, тепло, на клумбе у библиотеки — первые тюльпаны. Рядом курила уборщица Лена, и от дыма Диану замутило, хотя раньше не мутило никогда.
Она достала телефон и открыла фотоальбом. Листала назад — последние субботы. Вот Борис перед выездом, в куртке, с термосом. Вот она сфотографировала рассаду, а на фоне — его машина у подъезда. Вот день рождения Антона, Борис за столом, улыбается, и рядом пустой стул — Валерия не приехала.
Диана листала и не находила ничего. Ни одного снимка, на котором Борис — с удочкой. Ни одной фотографии рыбы. За все эти субботы — ни одной.
Она закрыла телефон и зашла обратно.
После обеда стало хуже. Мысли кружили по одному маршруту: кресло — механик — субботы — удочки — и снова кресло. Диана вспомнила, как Валерия в десять выступала на школьном концерте и ждала папу. Борис обещал. Не приехал. Позвонил в девять вечера: «Рыба клевала, не мог уехать». Валерия тогда не плакала — она была не из плачущих. Стянула нарядное платье, повесила в шкаф и сказала: «Ладно, мам. Бывает».
Бывает. Папа был с другим ребёнком. Может, катал на качелях. А может, просто сидел рядом, пока мальчик в красной куртке рисовал машинки.
Диана вспомнила, как Антон в четырнадцать попросил отца помочь с физикой. Суббота. «Пап, ты же инженер». — «Сынок, в воскресенье. В субботу — рыбалка». Антон справился сам. Справлялся всегда.
Все те субботы: «Пап, поможешь?» — «В воскресенье». Он в воскресенье отсыпался. А в субботу был у них.
Сколько суббот? Если два десятилетия — то больше тысячи. Каждая — не рыбалка. Каждая — другая семья, другой ребёнок, другая жизнь. А эта жизнь — с Дианой, с Валерией, с Антоном — была будничной. С понедельника по пятницу и в воскресенье. Суббота принадлежала не им.
***
Вечером Диана сидела на лавочке во дворе. Детская площадка — горка и две качели, и вокруг бегали дети, чьих имён Диана не знала. Девочка в жёлтых резиновых сапогах копала совком, а мать сидела рядом, листая телефон.
Зазвонил телефон. Валерия.
— Мам, привет. Ты дома?
— Во дворе.
— Чего во дворе? Ты гулять не ходишь обычно.
Диана прижала телефон к уху двумя руками. Голос Валерии был привычный — быстрый, деловой, с привычкой перебивать и уточнять.
— Просто сижу.
— Мам, что с голосом?
— Устала.
Пауза. Девочка в жёлтых сапогах бросила совок и побежала к горке. Мать не оторвалась от телефона.
— Ты точно в порядке? — Валерия расстегнула ремешок часов, Диана слышала тихий щелчок. — Папа дома?
— На рыбалке.
Слово вышло обычное. Привычное. Два десятилетия произносила его каждую субботу, и всегда оно значило одно: Борис на озере, с удочкой, в тишине. Сейчас слово вывернулось изнанкой, но Валерия не слышала — не могла слышать.
— Ладно. Звоню сказать — в следующие выходные приеду. Антон тоже. Папу предупреди, чтобы не уезжал.
Не уезжал. Чтобы папа не уезжал к другому ребёнку хотя бы одну субботу.
— Хорошо, — сказала Диана. — Приезжайте.
— Мам, ты какая-то странная. Заболела?
— Нет. Просто устала. Рассаду высаживала.
— Ладно. Целую. Пока.
Валерия повесила трубку. На площадке девочка скатилась с горки и засмеялась — громко, на весь двор, тем смехом, каким смеются только маленькие дети, когда им хорошо и безопасно.
Диана убрала телефон в карман и не встала. Она не могла сказать Валерии. Не сейчас. Потому что тогда Валерия спросит: «Каждая суббота?» — и Диана ответит: «Каждая». И Валерия вспомнит тот концерт, и субботы, когда отец обещал приехать на день рождения и не приехал, и все те разы, когда она говорила «ладно, мам, бывает» — и каждое «бывает» превратится в «он был с другим ребёнком».
Это разрушит не только её мир. Это разрушит Валерии память о детстве. И Антону тоже.
Диана сидела на лавочке, пока не стемнело, пока не ушли дети с площадки, пока мать в жёлтых сапогах не увела девочку домой. Тогда с площадки ушёл последний ребёнок, и двор опустел — только качели покачивались от ветра, без никого.
Дома она сняла куртку и повесила в прихожей. Рядом висела куртка Бориса — та самая, «рыбацкая», в которой он уезжал по субботам. Диана посмотрела на неё. Подошла и понюхала.
Не рекой пахла. Детской присыпкой. Еле уловимо, под табаком и бензином, но Диана теперь знала, что искать, и нашла.
Борис вернулся в половине восьмого. Как всегда — ключи на тумбочку, ботинки у двери, «Есть хочу» из прихожей. Диана стояла на кухне. Ужин стоял на плите — котлеты, гречка, всё как всегда. Она поставила тарелку перед его местом и села напротив.
— Как рыбалка?
— Нормально. Не клевало особо.
— Ты рыбу привёз?
— Нет, сегодня не повезло.
Борис сел и начал есть. Вилка стучала о тарелку, методично, привычно. Два десятилетия этих вечеров — он ел, она смотрела, телевизор работал в комнате, и всё было нормально.
— Борис, — сказала Диана. — Я сегодня была в гараже.
Вилка остановилась.
— За лопатой, — продолжила она ровным голосом. — Для рассады. Ты оставил её в багажнике.
— А, да. Забыл переложить.
— Я нашла кресло.
Борис не двинулся. Секунда, две, три. Телевизор в комнате бубнил — какое-то ток-шоу, женщина кричала, мужчина оправдывался. Диана представила, как это выглядит со стороны: двое за столом, тарелка гречки, и где-то рядом — тысяча суббот, которые были не тем, чем казались.
— Какое кресло? — спросил Борис, и по тому, как он это сказал — медленно, осторожно, подбирая каждое слово — Диана поняла: он знает. Не удивлён. Ждал.
— Детское. Под ковриком в багажнике. С крошками от печенья и рисунком фломастером.
Борис положил вилку. Аккуратно, параллельно краю тарелки.
— Дин...
— Толик из автосервиса видел тебя с мальчиком. По субботам. Говорит — похожий как две капли.
В комнате женщина продолжала кричать. Диана встала и выключила телевизор. И в этой пустоте кран на кухне капал — монотонно, как метроном. Она вернулась за стол.
— Сколько ему?
Борис перебирал связку ключей в кармане — Диана слышала металлический звук.
— Борис. Сколько ему.
— Пять, — сказал он.
Одно слово. Пять. Пять дней рождений, пять новых годов, пятьсот суббот — нет, не пятьсот, но каждая суббота из этих пяти. И до этого — сколько? Сколько до того, как мальчик родился?
— А до него?
Борис убрал вилку в тарелку и отодвинул от себя.
— Дин, это... сложная ситуация.
— Я не спрашиваю, сложная или нет. Я спрашиваю — сколько.
— Двадцать, — сказал Борис. — Примерно.
Кран капнул. Ещё раз. Ещё. Диана не сказала ни слова. Двадцать. Полжизни. Вся совместная жизнь, если считать от того момента, когда Валерии было восемь, когда Антону — пять, когда Диана стирала рыбацкие куртки и гордилась, что у неё хороший муж.
— У тебя там... семья?
— Ну... да.
— Дети?
— Мальчик. Андрей. И дочка, Соня, ей двенадцать.
Двое. Двое детей. Не один — двое. Значит, первый ребёнок появился, когда Валерии было шестнадцать, а Антону — тринадцать. Значит, он делил деньги. Делил время. Делил внимание. В тот день, когда Антон просил помочь с физикой и слышал «в воскресенье», в тот вечер, когда Валерия ждала отца на концерте и не дождалась — он был там.
— Ты их... — Диана остановилась. — Ты их возишь в этой машине?
— Андрея. По субботам. Соня уже большая, ей не нужно кресло.
Рисунок машинки на подлокотнике. Квадратные колёса. Длинная выхлопная труба. Андрей рисовал, пока ехал с папой. Может, на дачу. Может, в парк. В ту же самую машину, в которой Диана ездила за продуктами в будни, и сиденье пахло печеньем, и она не замечала, потому что не искала.
— Ты накрывал кресло ковриком, — сказала она.
Борис не ответил.
— Приезжал — вытаскивал, ставил в багажник, накрывал. Чтобы я не увидела.
— Дин...
— Полжизни. Ты каждую субботу уезжал к ним, возвращался ко мне, ел мои котлеты, ложился в мою постель и говорил «не клевало».
Борис сидел неподвижно. Ни раскаяния, ни стыда — он выглядел как человек, который знал, что этот разговор когда-нибудь случится, и устал ждать.
— Ну, так получилось, — сказал он. — Я не планировал. Оно... само.
— Само.
— Я не хотел, чтобы ты узнала. Я пытался...
— Что ты пытался?
— Нормально со всеми. Чтобы никто не пострадал.
Диана посмотрела на него. Крупный, загорелые руки и шея — не от рыбалки, от чего-то другого. Двор? Дача? Детская площадка? Широкие ладони, которые пристёгивали Андрея в кресле и нарезали ему хлеб — и потом те же ладони ложились на этот стол, и она наливала суп.
— Никто не пострадал, — повторила она его слова. — А Валерия? Она ждала тебя на концерте в четвёртом классе. Ты знаешь, что она перестала заниматься музыкой после того выступления? Ты пообещал прийти и не пришёл. Ты был с Соней? Или с кем?
Борис промолчал.
— А Антон? «Пап, поможешь?» — «В воскресенье, сынок». Ты в воскресенье отсыпался. А в субботу был у них.
— Я делал всё, что мог, — сказал Борис. — Деньги приносил. Квартиру содержал. Тебе ничего не...
— Ничего не? Ты это серьёзно?
Она встала из-за стола. Стул скрипнул по полу, и звук был резкий, как скрежет.
***
Утром Диана уехала из квартиры. Собрала сумку, вызвала такси и поехала к Антону. Ничего не объяснила — просто сказала: «Можно у тебя пару дней?» Антон не спрашивал. Открыл дверь, поставил чайник, застелил диван чистым бельём.
Два дня она не звонила Борису. Борис не звонил тоже. Он ждал, как ждут, когда пройдёт гроза. Терпеливо. Как человек, который знает: жена вернётся, потому что всегда возвращалась, потому что куда ей деваться в пятьдесят четыре.
На третий день Диана вернулась. Не к Борису — в гараж. Открыла багажник. Достала детское кресло, вынесла его и поставила на капот машины. Прямо посередине, на видном месте. Рисунок машинки смотрел вверх, крошки всё ещё лежали в складках обивки, и на ремешке висел маленький брелок — пластиковая рыбка. Диана не заметила его в первый раз. Рыбка. Папа-рыбак.
Она села на перевёрнутое ведро напротив машины и стала ждать.
Борис пришёл через час. Загремел замок, тяжёлая дверь поднялась, и в проём ударил дневной свет. Он стоял на пороге, в рабочих ботинках, с пакетом из магазина. Увидел кресло на капоте.
Борис не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Он замер в дверях так, как замирает человек, который давно ждал этого дня и устал ждать. Ни испуга, ни стыда — будто ему наконец разрешили не притворяться.
Он поставил пакет на пол. Прошёл к машине. Посмотрел на кресло — на рисунок, на крошки, на брелок-рыбку.
— Дин, — сказал он. — Пойдём домой. Не здесь.
— Нет.
— Здесь неудобно.
— Мне всё равно.
Борис привалился к стене. Полки с банками задрожали.
— Что ты хочешь услышать?
— Правду. Всю. С самого начала.
— Я тебе сказал — двадцать...
— Не числа. Как. Как ты жил два десятилетия и каждый вечер садился со мной ужинать?
Борис достал связку ключей и начал перебирать — палец по зубчикам, от одного ключа к другому. Гаражный. Квартирный. Рабочий. И один, которого Диана не узнала. Маленький, с синей биркой.
— Это от их квартиры? — спросила она.
Борис убрал ключи обратно.
— Да.
Лампочка под потолком мигнула. Капала вода из крана в углу. Бензин, старая резина, масляные пятна на бетонном полу — всё было как три дня назад, когда Диана пришла за лопатой. Только теперь на капоте стояло детское кресло, и Борис стоял напротив, и между ними — полжизни субботних поездок, и два ребёнка, и тысяча «не клевало».
— Ты когда-нибудь собирался мне рассказать?
— Нет, — сказал Борис. — Зачем? Всем и так было... нормально.
Ей, детям, ему — всем нормально. Две семьи, один мужчина, субботний график. Инженерный расчёт, точный, как чертёж: сюда — деньги, туда — время, здесь — любовь по будням, там — любовь по выходным. Никто не пострадал.
Диана встала с ведра. Отодвинулась от него на шаг, хотя между ними и так было два метра.
— Я хочу, чтобы ты уехал, — сказала она.
— Куда?
— К ним. К своей субботней семье. И забери кресло.
Борис не двинулся. Смотрел на неё, как смотрит человек, который привык решать задачи по формулам, и впервые столкнулся с задачей, где нет решения.
— Дин, это мой дом тоже.
— Был. Был твой.
— Я не собираюсь уходить. У нас дети, квартира...
— У тебя двое детей здесь и двое — там. Выбирай.
— Это не так работает, — сказал Борис, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на раздражение. — Я не могу просто... Андрею пять. Я не брошу его.
— А Валерию ты бросал каждую субботу.
Борис замолчал. Ключи в его кармане перестали звенеть.
— Уезжай, — повторила Диана. — Сегодня.
Она вышла из гаража, не оглядываясь. За ней гулко закрылась дверь.
Борис стоял перед машиной. Рисунок машинки на подлокотнике, крошки в складках обивки и брелок-рыбка на ремешке. Он протянул руку и снял кресло с капота — одной рукой, тем движением, которое повторял сотни суббот подряд. Поставил на заднее сиденье. Пристегнул ремень. Проверил — так, как пристёгивают, когда рядом ребёнок, и сделал это на автомате, даже не задумавшись, что ребёнка нет.
Потом достал телефон. Набрал номер.
— Алло. Это я. Она нашла. Нет, спокойно. Слушай... я сейчас приеду. Да. Собери Андрею вещи на завтра, я заберу его утром. Что? Нет, насовсем не перееду. Не гони. Я разберусь. Просто... сегодня побуду у вас.
Он убрал телефон. Постоял. Взял с полки пачку влажных салфеток — детских, с Микки-Маусом на упаковке, — и протёр сиденье. Убрал крошки. Разгладил ремень.
Потом сел в машину и завёл двигатель.
На полке, где стояли салфетки, осталась фотография. Маленькая, три на четыре, заткнутая за банку с гвоздями. Диана её не видела. На снимке — мальчик в красной куртке, с квадратной улыбкой, с ямочками на щеках. Рядом — Борис. Обнимает одной рукой. Оба смеются.
Карточка стояла здесь давно. Углы пожелтели. Борис смотрел на неё всякий раз, когда приходил в гараж, — и всякий раз ставил обратно. Не выбрасывал. Не прятал. Просто ставил за банку с гвоздями, где жена не заметит.
Машина выехала из гаража. Диана стояла во дворе, у подъезда, и видела, как белая «Тойота» повернула направо — не в сторону озера, куда Борис якобы ездил все эти годы. В другую сторону. Впервые — открыто.
Борис не оглянулся.
В квартире Диана села за кухонный стол. Тарелка с утра стояла на его месте — чистая, перевёрнутая, как она всегда ставила перед ужином. Диана убрала тарелку в шкаф.
Зазвонил телефон. Валерия.
— Мам, я звоню папе, он не берёт. Вы поссорились?
Диана молчала. В трубке — быстрое дыхание Валерии, щелчок ремешка часов.
— Мам?
— Лера. Папе нужно тебе кое-что рассказать. Пусть он сам.
— Что случилось?
— Он позвонит. Или я расскажу, когда приедешь.
— Мам, ты меня пугаешь.
— Не бойся, — сказала Диана, и это было неправдой, потому что бояться стоило, потому что то, что узнает Валерия, изменит каждое воспоминание о каждой субботе, и каждое «папа на рыбалке» превратится в «папа был с другим ребёнком», и каждое «бывает, мам» станет не смирением, а обманом, в который она верила вместе с матерью.
— Приезжай, — сказала Диана. — Пожалуйста.
— В эти выходные и собиралась.
— Да. Приезжай.
Валерия повесила трубку. Диана положила телефон на стол. Пустая кухня. Одна тарелка в шкафу, которую она только что убрала. Кран капал. Часы на стене тикали — ровно, безразлично, как тикали все эти полжизни, пока в этой кухне ужинал человек, который через час собирался позвонить другой женщине и сказать «спокойной ночи» другим детям.
А в гараже, за банкой с гвоздями, стояла фотография мальчика в красной куртке. И Борис ехал к нему, по знакомому маршруту, без удочек, без термоса — просто папа, который возвращается домой. К другому дому.
Завтра суббота.