Подъезд. Почтовый ящик. Квитанция за электричество — четыре тысячи восемьсот.
Соседка снизу придержала дверь.
— Любовь Петровна, а зять твой так и не работает?
— Ищет.
— Полтора года ищет?
— Зинаида Павловна, мне на автобус.
— Бедная ты, Любовь Петровна. Тянешь на себе всех. А он на твоём диване, в твоей квартире, твои щи ест — и хоть бы спасибо сказал.
Любовь свернула квитанцию пополам и убрала в карман. Рядом с заначкой на сапожки внучке — три тысячи, которые зять заберёт через неделю.
Она вышла на крыльцо и не обернулась.
Пакет с картошкой лопнул на третьей ступеньке.
Любовь остановилась, прижала вторую сумку к бедру и посмотрела вниз. Четыре картофелины скатились по лестнице и ткнулись в почтовые ящики на первом этаже. Одна закатилась под батарею.
Она поставила уцелевший пакет на подоконник между этажами, спустилась, подобрала картошку и сунула в карман куртки. Куртка провисла на одну сторону, и Любовь пошла вверх, держась за перила свободной рукой.
На площадке четвёртого этажа пахло чужим ужином — жареным луком и чем-то мясным. Не от неё. У неё на ужин были щи из вчерашней капусты, и этого хватало на четверых, если не считать добавку, которую всегда просил зять.
Дверь была не заперта.
Любовь толкнула её плечом, потому что обе руки были заняты, и сразу услышала из комнаты знакомый звук — пиликанье телефонной игры. Ровное, весёлое, ни на секунду не прерывающееся. Лев играл так с утра до вечера, и звук этот въелся в стены, как табачный дым въедается в обои.
В прихожей стояли его кроссовки — большие, сорок четвёртого размера, поперёк прохода. Любовь переступила через них, поставила пакет на пол в кухне и только тогда заметила бумажку на холодильнике.
Счёт за электричество. Она сама повесила его неделю назад, обвела итоговую сумму красным маркером и прилепила магнитом прямо на уровне глаз. Четыре тысячи восемьсот. Втрое больше, чем до их переезда. Магнит был в форме арбузной дольки — Полинка подарила на Восьмое марта.
Бумажка висела ровно так, как Любовь её оставила. Никто не трогал. Никто не заметил.
Из комнаты вышел Лев — в трико и растянутой футболке, с телефоном в руке. Экран светился какой-то гонкой. Он посмотрел на пакеты и на картошку, торчавшую из кармана Любовиной куртки.
— А чё не в магазине? — спросил он, прислонившись к дверному косяку. — На рынке ж дороже.
Любовь стала разбирать продукты — привычно, не глядя, как делала это каждый вечер после рынка.
— На рынке свежее, — сказала она. — И дешевле, если не лениться торговаться.
Лев хмыкнул. Палец скользнул по экрану, машинка на экране вписалась в поворот.
— Я ж говорил — закажите доставку. Приложение поставьте, там всё привозят. Ноги потом болят — сами виноваты.
Из-за стены донёсся топот маленьких ног — Полинка бежала по коридору. Любовь вытащила из пакета пачку творога и убрала в холодильник, двигаясь точно и привычно, как на конвейере. Шестнадцать месяцев — каждый вечер одно и то же. Разобрать пакеты, пока Лев стоит в дверях с телефоном.
— А Настя где? — спросила Любовь.
— На работе, — ответил Лев, не отрываясь от экрана. — Или в пробке. Не знаю.
Он зевнул, развернулся и ушёл обратно в комнату. Пиликанье возобновилось через секунду, будто и не прерывалось.
Любовь закрыла холодильник. Арбузный магнит качнулся, и бумажка со счётом чуть съехала вниз, но не упала. Четыре тысячи восемьсот — красным, на уровне глаз, третью неделю. Мимо неё каждый день ходили трое взрослых людей, и ни один не остановился прочитать.
***
Утром Любовь вышла из дома в шесть. Первая работа — уборка в офисном центре до девяти. Вторая — касса в хозяйственном магазине с десяти до шести. Между ними — двадцать минут на автобусной остановке, где можно выпить чай из термоса и съесть бутерброд с сыром.
В подъезде, на площадке второго этажа, стояла Зинаида Павловна — соседка снизу, женщина за семьдесят, с такой же дерматиновой сумкой, как у Любови. Зинаида Павловна ходила в поликлинику к восьми, и они часто сталкивались на лестнице.
— Любовь Петровна, — сказала Зинаида Павловна, придерживая дверь подъезда. — Доброе утро.
— Доброе, — ответила Любовь, проскальзывая мимо.
Но соседка не отпустила дверь. Стояла в проёме, смотрела на Любовь поверх очков.
— Зять-то ваш так и не работает?
Любовь переложила сумку из одной руки в другую, чтобы чем-то занять себя.
— Ищет, — сказала она. — Сейчас с работой тяжело.
— Полтора года ищет?
За стеной у Зинаиды Павловны кто-то включил радио — бодрый голос вещал про утреннюю гимнастику, и это звучало как издёвка.
— Бедная ты, Любовь Петровна, — сказала соседка. — Тянешь на себе всех. Мой-то покойный хоть работал, царство ему небесное. А этот...
— Мне на автобус, — оборвала Любовь.
Вышла на крыльцо, зажмурилась от солнца. Апрельское утро было холодным, но уже без инея, и воздух пах мокрым асфальтом. До остановки — семь минут, если быстро. Любовь пошла быстро.
Она не обернулась, но знала, что Зинаида Павловна ещё стоит в дверях и смотрит ей в спину. И знала, что к вечеру весь подъезд будет знать: зять Любови Петровны с четвёртого этажа так и сидит дома, а она бегает на две работы.
На кассе в хозяйственном магазине Любовь просидела до шести. Ноги гудели, когда она вечером снова поднималась на четвёртый этаж с пакетом из «Пятёрочки» — макароны и хлеб на два дня.
Дверь опять была не заперта.
Лев сидел за кухонным столом. Перед ним стояла тарелка с остатками щей — доел последнее, что Любовь варила вчера. Пустая кастрюля стояла на плите с открытой крышкой.
— О, Любовь Петровна, — сказал он, отодвигая тарелку. — А поесть чего-нибудь будет? Я последнее доел, извините.
Любовь посмотрела на пустую кастрюлю. На ободке засох кусочек капусты. В раковине — три тарелки и ложка. Его тарелки. Полинкина чашка с нарисованным зайцем.
— Опять щи? — Лев кивнул на пакет. — Третий раз за неделю. Мяса бы нормального купить, а?
Любовь начала мыть посуду. Кран шипел, и вода шла рывками — напор плохой, вечная проблема верхних этажей.
— Мясо — двести сорок рублей кило, — не оборачиваясь. — Если хочешь мясо — купи сам.
— Ну я ж без денег сейчас. — Лев откинулся на стуле и потянулся за телефоном. — Настюх, — крикнул он в сторону комнаты, — скажи матери, пусть борщ завтра сварит. С мясом нормальным, а не с этими костями.
Настя появилась в дверях кухни. Худая, в домашних штанах и майке мужа, с лицом женщины, которая поздно ложится и рано встаёт.
Любовь обернулась, поставила тарелку в сушку и посмотрела на дочь.
— Настя. Ты слышала, что он сказал?
Настя перетянула резинку на хвосте, туго, до белого. Молча постояла в дверях, потом опустила взгляд.
— Мам, ну ладно. Я завтра куплю мясо, сварим борщ.
— Ты купишь? — переспросила Любовь. — На свои?
— На свои, — тихо.
Лев фыркнул, не поднимая головы от телефона.
— Ну вот, нормально. А то сразу скандал, — буркнул он. — Я, кстати, посуду помою. Потом. После игры.
Посуду он не помыл ни после игры, ни до полуночи. Любовь перемыла всё в одиннадцать, когда Лев и Настя уже спали, а Полинка давно сопела в своей кроватке рядом с их диваном. В тишине было слышно только воду из крана и далёкий гул машин с проспекта.
***
В субботу Любовь взяла Полинку на прогулку.
Двор был маленький — три дома буквой «П», песочница с выцветшим грибком, две лавки у подъезда. Полинка потащила Любовь за руку к песочнице, и они просидели там полтора часа. Полинка лепила куличики из мокрого песка, а Любовь держала ведёрко и смотрела, как внучка разговаривает сама с собой — серьёзно, деловито, морща нос.
Потом Полинка вскарабкалась на лавку рядом с Любовью и положила голову ей на плечо.
— Баб Люба, а ты завтра тоже гулять пойдёшь?
— Завтра? — Любовь поправила Полинке шапку, сползшую на глаза. — Пойду. Если погода будет.
— А если дождь?
— Тогда дома посидим. Будем рисовать.
Полинка кивнула, будто получила самое важное обещание в жизни, и побежала обратно к песочнице. Пока она бежала — её сапожки хлюпали, левый просил каши, подошва отходила.
Сапожки. Три тысячи, которые Любовь откладывала. Которых у неё больше не было.
Она сидела на лавке и смотрела, как Полинка шлёпает по лужам, и понимала одно — чётко, как красную цифру на счёте. Если выгнать Льва, Настя уйдёт с ним. Уйдёт и заберёт Полинку. И этих суббот не будет. Не будет куличиков, не будет «баб Люба, а ты завтра тоже?», не будет маленькой головы на плече. Выбирать придётся — между стенами и внучкой. Между своим домом и этим.
Любовь встала с лавки, взяла Полинку за руку и повела домой. Левый сапожок хлюпал на каждом шагу.
Дома Лев лежал на диване — всё в том же трико, всё с тем же телефоном. На журнальном столике стояла чашка с недопитым чаем. Чайные пакетики Любовь покупала сама — сто двадцать рублей пачка, хватало на две недели, если пить одной. Вчетвером уходила за пять дней.
Любовь подождала в прихожей. Минуту, полторы. В ванной шумела вода — Настя мыла Полинку после прогулки.
— Лев, ты когда на работу выйдешь?
— Щас, — ответил он, не оборачиваясь. — Уровень пройду.
Любовь подождала ещё.
— Лев.
— Ну?
Он наконец повернул голову, но телефон не опустил. Экран светился между ними, как стена.
— Я ищу, — сказал он. — Сейчас вакансий нормальных нет. Всё за тридцатку, это ж несерьёзно.
— Ты полтора года ищешь.
Лев сел на диване, поморщился, будто ему сказали что-то неприличное.
— Любовь Петровна, ну не начинайте. Я вчера на сайте смотрел. Ничего подходящего. Мне ж не грузчиком идти, правильно?
— А кем тебе идти? — спросила Любовь. — Ты по профессии кто?
— Менеджер. Но сейчас менеджеров — как собак.
За стеной, в ванной, Полинка визжала от брызг, и Настя говорила ей что-то тихое и ласковое. Нормальные звуки. Семейные. Если бы не Лев на диване — можно было бы поверить, что всё хорошо.
— Я на двух работах, Лев, — сказала Любовь. — У меня ноги к вечеру не разгибаются. Я кормлю четверых. А ты лежишь.
— Ну не четверых, — поправил Лев и зевнул. — Полинка не считается, она ж мало ест.
Любовь открыла рот и закрыла. Повернулась и ушла на кухню. Поставила чайник, достала пачку макарон. За стеной снова запиликала игра — Лев вернулся к своему уровню.
Макароны были последние. Завтра — снова на рынок.
В понедельник вечером Любовь пришла домой позже обычного. В хозяйственном задержали — переучёт, два лишних часа на ногах. В прихожей пахло чем-то горелым — Лев разогревал сосиски на сковородке и забыл.
Она убрала сковородку с плиты, открыла форточку и начала мыть раковину, в которую кто-то вылил остатки заварки прямо так, не через ситечко. Чаинки забили слив.
Лев вошёл на кухню, и Любовь заметила: у него новый чехол на телефоне. Синий, с какой-то надписью на английском. Вчера был старый, потрескавшийся.
— Лев, — спросила она, прочищая слив вилкой, — ты чехол где взял?
— Заказал, — сказал он. — На Озоне, четыреста рублей.
— На какие деньги?
— Настя дала, — ответил он легко, как будто это само собой разумелось.
Любовь выпрямилась. Вилка осталась в раковине, торчала среди чаинок.
— Настя тебе даёт деньги на чехлы, а на продукты скинуться — не судьба?
— Любовь Петровна, ну четыреста рублей — это ж копейки. Не начинайте.
Настя в этот момент вышла из спальни, услышав своё имя. Остановилась в дверях, прислонилась к косяку, как полчаса назад стоял Лев. Те же позы, те же двери. Только у неё — усталость и вина, написанные в каждой складке домашней майки.
— Настя, — сказала Любовь, — ты ему на чехол четыреста рублей дала. А мне на продукты — ничего. Как это?
— Мам, — начала Настя.
— Нет, ты скажи. Он полтора года на моём диване лежит, ест мои щи, жжёт мой свет — а ты ему на чехол? У Полинки сапожки рваные, подошва отходит.
Настя дёрнула край майки вниз, теребя шов — быстро, привычно, будто делала это по десять раз на дню. Потом тихо:
— Мам, ну он попросил. Четыреста рублей...
— А я тебя что, не просила? — Любовь не повысила голос. — Я тебя просила — поговори с ним. Пусть работу найдёт. Пусть хоть что-то делает. Ты поговорила?
Настя молчала.
— Ты поговорила, Настя?
— Я... скажу.
— Ты полгода «скажу».
Настя вышла из кухни, и через стену стало слышно, как она забралась на кровать рядом с Полинкой. Тихо, как зверёк в нору. Лев даже не обернулся — ковырял ложкой в банке с вареньем, которую Любовь берегла для Полинки.
Любовь стояла у раковины, смотрела на вилку среди чаинок и думала: вот так это выглядит. Дочь в одной комнате, зять — в другой, а она — на кухне, с чужими чаинками в чужом сливе. В своей собственной квартире.
В среду Лев подошёл к Любови на кухне, когда та считала деньги до зарплаты. Купюры лежали на столе в три стопки — на продукты, на коммуналку, на лекарство от давления, которое она пила каждый день. В кармане фартука лежала ещё одна стопка — заначка. Три тысячи на сапожки Полинке, отложенные по двести рублей с каждой зарплаты.
— Любовь Петровна, — Лев подсел к столу, — одолжите до зарплаты?
Любовь подняла голову.
— До какой зарплаты, Лев? У тебя нет работы.
— Ну мне там один знакомый предложил подработку. На следующей неделе точно будут деньги. Мне сейчас перевести надо, я отдам.
Из спальни вышла Настя с Полинкой на руках. Девочка обнимала мать за шею и крутила головой по сторонам, ища бабушку.
— Мам, — Настя тихо, — дай ему. Он вернёт.
Любовь посмотрела на дочь. Настя стояла в дверях, прижимая к себе Полинку, и Любовь видела: дочь знает, что денег не будет. Знает, что подработки нет. Знает — и всё равно просит.
— Настя, это на Полинины сапожки было. У неё подошва отошла, она в мокрых ногах ходит.
— Ну сапожки подождут, — сказал Лев. — Подумаешь, сапожки. Я на следующей неделе сам куплю.
Любовь ждала. Смотрела на Настю и ждала — одного слова. «Нет, Лёва. Это на сапожки. Мама права». Одного слова хватило бы. Но Настя отвернулась к стене.
Лев протянул руку и взял три купюры по тысяче со стола. Спокойно, без суеты, как берут своё. Пересчитал, сунул в карман трико и вышел из кухни.
Полинка захныкала — хотела к бабушке. Настя унесла её к себе, не сказав ни слова. Любовь осталась за столом с двумя оставшимися стопками, которых не хватало даже на неделю.
***
Четверг прошёл как все четверги. Пятница — как все пятницы. Любовь работала, варила, мыла, считала и молчала. Лев лежал, играл, ел и не замечал ничего, кроме экрана.
В субботу вечером, когда Полинка уже спала, Любовь сидела на кухне и пила чай. Одна. За стеной что-то бормотал телевизор — Лев переключал каналы. Настя сидела рядом с ним, Любовь слышала, как дочь иногда говорила что-то вполголоса.
Потом Лев пришёл на кухню за водой. Открыл холодильник, достал бутылку, посмотрел на бумажку со счётом — или мимо неё, Любовь не могла понять — и налил себе стакан.
— Любовь Петровна, — сказал он, присаживаясь на край табуретки напротив. — Вы не переживайте так. Я же понимаю — тяжело.
Любовь поставила чашку.
— Правда, — продолжил Лев. — Мы ценим. Но вы поймите — нам же некуда сейчас ехать. Квартира Настина... ну, то есть — ваша, формально. Но мы же одна семья. Ваша квартира всё равно нам достанется. Какая разница — когда мы переедем? Раньше, позже...
Настя стояла в дверях. Любовь не заметила, когда дочь пришла — но она была здесь, и она слышала. Полинка спала за двумя стенами и ничего не знала.
Лев потянулся к вазе на столе, взял яблоко — из тех, что Любовь купила вчера на рынке, выбирала поштучно, по тридцать рублей за штуку — и откусил. Сок потёк по подбородку, и он вытер его тыльной стороной руки.
— Настя, — сказала Любовь. — Ты слышала, что он сказал?
— Мам, — Настя не двинулась с места, — он не это имел в виду.
— А что он имел в виду?
— Ну что... мы же семья. Вместе.
Лев жевал яблоко и смотрел в телефон. Ему было всё равно. Сидел на чужой кухне, ел чужую еду, и ждал, когда хозяйка этой кухни умрёт, чтобы можно было переставить мебель.
Любовь встала из-за стола. Подошла к холодильнику, сняла бумажку со счётом — аккуратно, чтобы не порвать — и положила перед Львом. Прямо на стол, рядом с огрызком яблока.
— Четыре тысячи восемьсот, — сказала она. — Это за один месяц. До тебя было тысяча шестьсот. Тебе — или вон из моей квартиры, или завтра на работу. Любую. Хоть грузчиком. Хоть дворником. Мне всё равно куда. Но чтобы через неделю были деньги на столе.
Лев перестал жевать. Посмотрел на бумажку, потом на Любовь, потом на Настю.
— Настюх, — сказал он, — ну скажи ей, что мы разберёмся.
Настя молчала.
— Настя, — повторила Любовь. — Или он работает, или вы оба уходите. Я серьёзно.
Дочь стояла в дверях — между матерью и мужем, между кухней и коридором — и Любовь видела, как она сейчас выберет. Не потом, не через неделю, не «давай обсудим». Сейчас.
— Мам, — сказала Настя, и голос у неё был такой, будто она извиняется за то, чего ещё не сделала. — Мам, не надо так. Мы... разберёмся.
— Кто — мы?
Мы с Лёвой — сказала она. Не «мы с тобой, мам». С Лёвой.
Любовь сняла фартук, повесила на крючок у двери. Вышла из кухни. Прошла мимо дочери — так близко, что можно было дотронуться, — и не дотронулась.
В спальне она села на свою кровать и сидела так, в темноте, пока из кухни доносились голоса. Лев что-то говорил Насте — негромко, лениво, как всегда. Настя отвечала ещё тише.
***
Три дня Любовь не разговаривала ни со Львом, ни с Настей. Готовила на четверых, потому что Полинка не виновата. Мыла посуду. Уходила на работу в шесть, возвращалась в семь. Молчала.
Лев не пошёл на работу. Ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Он лежал на том же диване, в том же трико, с тем же телефоном. Как будто разговора на кухне не было. Как будто ультиматума не было. Как будто ничего не изменилось.
В среду вечером Любовь пришла домой и услышала из-за стены, как Лев разговаривает по телефону. Громко, весело, чужим голосом — так он говорил, когда хотел произвести впечатление.
— Нет, ну а чё — нормально живём. У тёщи квартира, двушка, район хороший. Она вообще одна была, ей тоже нормально — не одной же сидеть. Мы помогаем, само собой. Нет, ну работу ищу, конечно. Просто сейчас рынок такой — менеджеры никому не нужны. Но тёща не жалуется, она баба крепкая.
Любовь поставила пакет на пол, сняла куртку и повесила на вешалку. В кармане всё ещё лежала картошка — забыла выложить утром. Картофелина больно упиралась в бедро, пока она шла с работы.
«Тёща не жалуется, она баба крепкая».
Она зашла в ванную, закрыла дверь на щеколду и стояла там, прижавшись лбом к кафелю. Кафель был холодный и пах хлоркой. Через стенку Лев продолжал рассказывать кому-то, как хорошо они устроились.
В четверг Любовь позвонила участковому. Узнала, что прописки у зятя нет, и что имеет право попросить его выехать. Участковый сказал: напишите заявление, вызовем, поговорим. Без насилия — просто поговорим.
Она написала заявление в обеденный перерыв, сидя на подоконнике в подсобке хозяйственного магазина. Буквы выходили неровные — ручка дрожала, а подоконник был узкий. Внизу, на улице, мальчишки гоняли мяч, и каждый удар звучал так, будто что-то лопалось.
В пятницу вечером Любовь пришла домой и увидела в прихожей Настин чемодан. Маленький, рыжий, с отбитым колёсиком — тот, с которым дочь переехала сюда полтора года назад «на три месяца, пока ремонт».
Настя стояла в спальне и складывала Полинкины вещи в большой пакет. Зайца, которого Любовь подарила на Новый год, сунула последним. Полинка сидела на полу и грызла сушку.
— Настя, — сказала Любовь с порога. — Что ты делаешь?
— Мам, мы уезжаем.
— Куда?
— К Лёвиной маме. В Тверь. Лёва позвонил, она согласилась.
Из кухни вышел Лев — одетый, в джинсах и куртке, с рюкзаком за плечом. В руках — бутерброд, последний, из хлеба, который Любовь купила вчера.
— Настюх, ты готова? — спросил он, дожёвывая.
Любовь стояла в прихожей и смотрела на дочь. Настя не оборачивалась. Складывала вещи — методично, без пауз, будто репетировала это сто раз.
— Настя, — повторила Любовь. — Подожди.
— Мам, ты же сама сказала — или работает, или уходим.
— Я сказала — он работает. Я не говорила — ты уходишь.
Настя выпрямилась. Не обернулась.
— Лёва — мой муж, мам. Куда он — туда я.
Полинка доела сушку, встала с пола и потянула руки к Любови.
— Баб Люба, — сказала она, — а завтра гулять?
Любовь наклонилась, подхватила внучку и прижала к себе. Полинка обхватила её за шею, и маленькие пальцы вцепились в воротник.
Настя вытащила Полинку из бабушкиных рук. Аккуратно, но твёрдо — как вынимают хрупкую вещь из ненадёжного места. Полинка захныкала.
— Пойдём, малая, — сказала Настя и вышла в прихожую.
Любовь осталась стоять в спальне. На вешалке в прихожей висела Полинкина курточка — забыли. От неё пахло детским шампунем, и этот запах ещё держался, хотя курточку никто не надевал неделю.
***
Лев вынес чемодан в подъезд, вернулся за рюкзаком и остановился у двери.
— Любовь Петровна, — сказал он, — вы не обижайтесь. Просто так жить нельзя — вы ж каждый день пилите. Мы к маме пока, там разберёмся. А потом, может, вернёмся. Если что.
Любовь стояла в прихожей и молчала. Лев пожал плечами, подхватил рюкзак и вышел.
Настя задержалась на секунду. Постояла в дверях, держа Полинку одной рукой. Полинка тянулась к бабушке, но Настя перехватила её покрепче.
— Мам, я позвоню.
— Настя.
— Что?
— Ты знаешь, что он паразит. Ты сама знаешь.
Настя перетянула резинку на хвосте — в последний раз — и вышла, не закрыв дверь. Любовь услышала, как в подъезде рыжий чемодан с отбитым колёсиком загрохотал по ступенькам. Полинка заплакала — громко, на весь подъезд, и эхо разнесло этот плач от четвёртого этажа до первого.
Потом стукнула дверь подъезда.
Любовь закрыла дверь квартиры. Повернула замок — трижды, до упора. Прошла на кухню.
На столе лежал огрызок яблока — Лев не убрал за собой. Рядом — крошки от бутерброда. Бумажка со счётом за электричество лежала на полу, под столом. Он, видимо, смахнул её случайно — или не случайно — когда вставал.
Любовь подняла бумажку. Красная обводка чуть смазалась от чьего-то ботинка — Лев наступил. Четыре тысячи восемьсот рублей, след подошвы сорок четвёртого размера поперёк цифр.
В квартире стало тихо. Ни пиликанья, ни Полинкиного визга, ни Настиного шёпота. Только холодильник тянул своё — ровно, как тянул все эти полтора года. Ему было всё равно, кто рядом.
А на Тверской трассе, в маршрутке до автовокзала, Лев устроился у окна и вытянул ноги.
— Ну вот, — сказал он Насте, — и нормально. У матери хата трёшка, там места хватит.
Настя сидела рядом, держала Полинку на коленях. Девочка всхлипывала.
— А работу? — спросила Настя тихо.
— Найду, — сказал Лев. — Там рынок проще. Не Москва.
Он потянулся за телефоном и открыл игру. Экран засветился, машинки побежали по трассе, и пиликанье заполнило маршрутку — то самое, знакомое, от которого Любовь не могла заснуть полтора года.
— Мать у меня нормальная, — продолжил Лев, не отрываясь от экрана. — Не как твоя. Пилить не будет.
Настя промолчала.
— И квартира у неё побольше. Кстати, она одна живёт. Три комнаты — одна. Прикинь. — Лев усмехнулся, переключая передачу в игре. — Нам одна, ей одна, Полинке — одна. Красота. И трёшка потом тоже нам, между прочим. Мать-то не молодеет.
Настя повернула голову к окну. За стеклом мелькали фонари, тянулись жёлтые полосы разметки — а внутри маршрутки ничего не менялось. Лев играл. Полинка затихла. Где-то позади, на четвёртом этаже двушки в спальном районе, счёт за электричество лежал на полу со следом ботинка.
И Настя знала всё. Знала — и молчала. Знала, что Лев скажет «трёшка потом тоже нам» про чужую мать, и эта мать — не последняя. Знала, что ни одна стена не станет его — потому что ему не нужна стена, ему нужен чужой диван.
Но Настя перехватила Полинку поудобнее, положила голову мужу на плечо и закрыла глаза.
Лев доиграл уровень, обернулся к Насте и сказал негромко, чтобы в маршрутке не слышали:
— Слушай, а мать твоя, по ходу, одна останется. Жильё-то пустое будет. Может, через полгодика вернёмся? Она подостынет, соскучится. Всегда так: попилит-попилит — а потом сама зовёт. Мамы — они такие.
Настя не открыла глаза.
Лев убрал телефон в карман и вытянулся поудобнее, упираясь коленями в спинку переднего сиденья.
— Надо только подождать, — добавил он. — Полгода — и позвонит. Сама. Куда денется.
Полинка спала у Насти на руках. За окном мелькали столбы.
Если Вам знакома эта история — подпишитесь 🔥
Сейчас читают: